Лианна вошла в зал и заняла своё место — не рядом с отцом, как подобало бы дочери, а в дальнем конце стола, почти у самого выхода. Так повелось ещё при жизни матери: граф не любил, когда дети сидели близко, говорили громко или вообще напоминали о своём существовании. Теперь, когда матери не стало, место Лианны и вовсе сдвинули к краю, подальше от глаз.

Стол был накрыт на четыре персоны. Во главе, в массивном резном кресле с высокой спинкой, восседал граф Корвейский. Он постарел за последние годы сильнее, чем Лианне хотелось бы признавать: волосы его, некогда чёрные как вороново крыло, теперь серебрились сединой, а на лице, изрезанном шрамами, появилась нездоровая желтизна. Глаза его — всё ещё холодные, как северный гранит, — смотрели на мир с неизменным глухим раздражением. Он пил вино большими глотками и почти не притрагивался к еде.

По правую руку от него сидела леди Изольда. Сегодня она была в платье из лилового бархата, расшитого золотой нитью, и в эльфийском ожерелье — тонкой работы, с изумрудами, что мерцали при каждом движении. Её золотистые волосы были уложены в высокую причёску, а лицо, как всегда, выражало ту особую смесь скуки и превосходства, которую она считала подобающей для графини. Она ела мало, но вино прихлёбывала часто, и её ледяные глаза рассеянно скользили по залу.

Рядом с ней сидел Седрик — брат Лианны, которому недавно исполнилось восемнадцать. Он был копией отца в молодости: широкоплечий, румяный, с тяжёлой челюстью и громким голосом. На нём был охотничий камзол, ещё не снятый после дневной вылазки, и от него пахло лошадьми и кровью — видимо, охота удалась. Он жадно ел жареную куропатку, запивал её элем и бросал на сестру короткие, насмешливые взгляды.

— А, сестрица, — произнёс он, когда Лианна села. — Ты сегодня опоздала. Гуляла где-то?

— Я была в саду, — ответила Лианна спокойно, беря с блюда ломоть хлеба.

— В саду? — переспросила леди Изольда, и её тонкий голос прозвучал как звон льда в серебряном кубке. — Странно. Слуги доложили, что видели тебя на тропе, ведущей к пляжу.

Лианна замерла. Пальцы её сжали хлеб чуть крепче, чем следовало.

— Я спускалась к скалам, — сказала она. — Дышать морским воздухом. Мэтр Бейл говорит, это полезно для здоровья.

— Мэтр Бейл, — повторила Изольда, растягивая слова, как кошка растягивает когти, — слишком много себе позволяет. Здоровье юной леди — не его забота, а моя. И я не припомню, чтобы давала тебе разрешение покидать замок.

Повисла тишина. Граф, казалось, не слушал — он смотрел в свой кубок, и его мысли были где-то далеко. Но Седрик с интересом переводил взгляд с мачехи на сестру, предвкушая развлечение.

— В следующий раз я спрошу разрешения, — произнесла Лианна, опуская глаза. Она ненавидела себя за эту покорность, но знала: спорить с Изольдой — всё равно что дразнить гадюку. Укусит.

— В следующий раз, — отчеканила Изольда, — ты вообще не покинешь замок без моего ведома. И без сопровождения. Ты дочь графа, а не рыбачка с побережья. Твоё поведение бросает тень на всю семью.

— Полно, Изольда, — вдруг произнёс граф, и все вздрогнули. Его голос, низкий и скрипучий, прозвучал как раскат далёкого грома. — Девочка гуляла по пляжу, а не в базарный день по городу. Что с того?

Изольда поджала губы. Она не ожидала, что муж вмешается — он редко вмешивался в её хозяйственные дела. Но сейчас он был в одном из тех настроений, когда ему хотелось тишины, а не склок.

— Я лишь забочусь о её репутации, — сказала Изольда примирительно. — Девочка растёт, скоро станет невестой. Надо думать о будущем.

Граф хмыкнул и снова уткнулся в кубок. Разговор угас. Лианна доедала ужин в молчании, чувствуя на себе взгляд Седрика — насмешливый, оценивающий, словно он прикидывал, сколько монет можно будет выручить за сестру на брачном торге.

Остаток ужина прошёл в тишине, нарушаемой лишь стуком ножей и треском поленьев в камине. Когда подали последнее блюдо — запечённые яблоки с корицей, — Лианна уже мечтала только об одном: чтобы всё это поскорее закончилось. В кармане её платья, рядом с янтарём, что подарил Кайл, лежала краюха хлеба, завёрнутая в салфетку. Для него.

— Не скучай, сестрица, — бросил он, проходя мимо и хлопнув её по плечу — слишком сильно, чтобы это могло сойти за братскую ласку. Лианна поморщилась, но не подала виду. — Скоро тебе будет чем заняться.

— О чём ты? — спросила она, хотя внутренний голос уже подсказывал: ничего хорошего из уст Седрика не выходит.

— О твоём будущем, — он растянул губы в ухмылке, которая больше напоминала оскал. — Я слышал, как леди Изольда говорила отцу. Она подыскивает тебе гувернантку. Настоящую, из столицы. Не то что наш старый мэтр Бейл со своими картами и хрониками.

— Гувернантку? — переспросила Лианна, и в её голосе прозвучало больше тревоги, чем ей хотелось бы.

— Именно. Будешь учиться танцевать, играть на лютне, вышивать гладью. — Седрик картинно взмахнул рукой, изображая изящный жест. — Всему тому, что должна знать и уметь благородная леди, чтобы не стыдно было представить её жениху. Её слова, не мои.

— У меня нет жениха.

— Пока нет. — Он прищурился, и в его мутно-карих глазах мелькнуло что-то похожее на предвкушение. — Но Изольда уже составила список. Говорит, твоя эльфийская кровь — это не проклятие, а товар. Надо только правильно подать. Так что готовься, сестрица. Скоро ты будешь не по пляжам бегать, а учиться делать реверансы перед заморскими лордами.

Он хохотнул и вышел, оставив Лианну одну. Она смотрела на закрывшуюся дверь и чувствовала, как внутри что-то сжимается в тугой, холодный узел. «Товар». «Правильно подать». «Жених». Слова падали в тишину, как камни в колодец, и каждый отдавался эхом где-то глубоко в груди.

Ей двенадцать. Она ещё даже не выросла. Но в этом мире, в этом замке, в этой семье она была не ребёнком, а монетой, которую приберегали до удобного случая.

Лианна поднялась из-за стола и, не дожидаясь слуг, выскользнула в коридор. Она не пошла в спальню. Она пошла вниз.

Она готовилась к этому весь день. Утром, проходя мимо кухни, она стащила из-под носа у поварихи изрядный кусок копчёной грудинки, завернув его в чистую тряпицу. Днём, Лианна сунула за пазуху два куска вяленого мяса и сморщенное прошлогоднее яблоко — других фруктов в кладовой сейчас не было, зима только отступала.

Ступени были всё те же — стёртые, скользкие, пахнущие плесенью и старым камнем. Но сегодня Лианна спускалась по ним увереннее. Она знала дорогу. Она знала, что ждёт её в конце. И хотя сердце всё ещё колотилось быстрее обычного, это был не страх. Это было что-то другое. Что-то, похожее на предвкушение.

Она подошла к последней камере и подняла свечу выше. Огонёк дрогнул, выхватив из темноты знакомую фигуру. Мальчик сидел в том же углу, что и вчера, — поджав колени к груди, обхватив их руками. Его белые волосы, грязные и спутанные, падали на лицо, но сквозь них, как два ледяных огонька, горели глаза. Он не спал. Он ждал — или, может быть, просто не умел спать в этом месте.

— Это снова я, — сказала Лианна негромко, ставя свечу на пол. — Принесла тебе кое-что.

Она достала из складок платья свёрток и просунула его сквозь прутья. Хлеб, грудинка, вяленое мясо, яблоко — всё это легло на солому у его ног. Мальчик не шевельнулся. Он даже не посмотрел на еду. Его голубые глаза, настороженные и холодные, были прикованы к ней — к каждому её движению, к каждому жесту. Так смотрит дикий зверь, загнанный в ловушку: не нападая, но и не доверяя.

— Ты, наверное, думаешь, зачем я это делаю, — сказала Лианна, усаживаясь на холодный камень напротив решётки. Она поёжилась — камень был ледяным даже сквозь шерстяное платье, — но не встала. — Честно говоря, я и сама не знаю. Просто... ты здесь один. И я.… я тоже иногда бываю одна. Даже когда вокруг полно людей.

Мальчик молчал. Его пальцы, сжимавшие колени, побелели от напряжения. Лианна заметила, что ногти у него были обломаны, а на костяшках темнели старые ссадины. Ей захотелось спросить, что с ним делали до того, как бросили сюда, но она не решилась. Вместо этого она прислонилась спиной к холодной стене и начала говорить.