— Сегодня утром меня разбудила Эльза, — сказала она, глядя не на него, а на огонёк свечи, чтобы не смущать. — Это моя служанка. Она принесла завтрак: овсяную кашу с мёдом, хлеб с маслом и травяной отвар.

Она покосилась на мальчика. Он по-прежнему не шевелился, но его пальцы, кажется, чуть-чуть расслабились. Или это был обман света.

— Потом были уроки, — продолжала Лианна. — Мэтр Бейл, мой наставник, рассказывал о Великом Разделе. Это такая старая война между людьми и... — она запнулась. — ...и одним народом. Он говорит, что никто уже не помнит, кто начал первым, но оба до сих пор ненавидят друг друга. Мне кажется, это глупо. Ненавидеть кого-то только за то, что он другой.

В камере было тихо. Так тихо, что Лианна слышала, как капает вода где-то в дальнем конце коридора.

— После уроков я пошла гулять с Кайлом, — сказала она. — Это мой друг. Мы знаем друг друга с детства. Он... он хороший. Мы ходили к скалам, сидели на пляже, ели яблоки и болтали о всякой ерунде. Он нашёл кусочек янтаря и подарил мне. Сказал — на счастье.

Она вытащила из кармана золотистый камешек и показала его мальчику. Тот не сдвинулся с места, но его взгляд на мгновение метнулся к её ладони — быстро, как у ящерицы, — и снова вернулся к её лицу.

— А потом был ужин, — вздохнула Лианна, убирая янтарь. — Это всегда самое трудное. Отец много пьёт за ужином. Изольда... это моя мачеха... делает вид, что меня не существует. А Седрик, мой брат, говорит гадости и смеётся. Сегодня он сказал, что Изольда ищет мне гувернантку. Чтобы подготовить меня к замужеству.

Она замолчала. Пламя свечи дрогнуло, и по стенам заметались тени.

— Мне двенадцать, — сказала она тихо. — А они уже думают, кому меня продать.

Впервые за всё время мальчик пошевелился. Это было едва заметное движение — он просто чуть повернул голову, и белые пряди упали с его лица, открыв острые скулы и твёрдую линию рта. Лианна впервые увидела его лицо по-настоящему. Оно было красивым — той дикой, нечеловеческой красотой, которую она уже видела во сне. Только здесь, в подземелье, оно было обтянуто кожей, измождённое, с тенями под глазами. Но глаза — эти ледяные голубые глаза — смотрели на неё уже не с враждебностью. Скорее, с чем-то похожим на... сочувствие?

— Ты тоже один, — сказала Лианна, глядя ему прямо в глаза. — Я не знаю, кто ты и что с тобой сделали. Но я знаю, что ты не заслужил сидеть здесь. И я буду приходить. Каждый день. Пока ты здесь.

Она встала, отряхнула платье и взяла свечу. Мальчик не сводил с неё глаз.

— Завтра я постараюсь найти тебе тёплую одежду, — сказала она. — Здесь слишком холодно. И принесу ещё еды. Может быть, сыра. Или чего нибудь еще, если повезёт.

Она сделала шаг в сторону лестницы, но остановилась.

— Меня зовут Лианна, — сказала она. — Ты, может быть, не хочешь говорить своё имя. Это ничего. Я всё равно буду приходить. Спокойной ночи.

И она пошла прочь. У самой лестницы она обернулась. Мальчик всё так же сидел в углу, но теперь его руки, сжимавшие колени, разжались. Одна ладонь лежала на соломе, почти касаясь хлеба, который она принесла.

Он ничего не сказал. Но в его глазах, устремлённых ей вслед, больше не было льда.

Лианна поднималась по винтовой лестнице, и в груди у неё разливалось странное тепло. Она не знала, почему этот мальчик так важен для неё. Она не знала, что будет дальше. Но она знала одно: завтра она вернётся. И послезавтра. И столько, сколько потребуется.

Потому что кто-то должен. Потому что больше некому.

Она ушла.

Её шаги ещё звучали на лестнице — лёгкие, торопливые, — а потом стихли, поглощённые толщей камня. Свечной огонёк, дрожавший в темноте, погас, и подземелье снова погрузилось в свой извечный, сырой мрак. Эйнар остался один.

Он сидел неподвижно ещё несколько мгновений, глядя в ту точку, где только что стояла она. Девочка. Дочь графа. Та, что назвала себя Лианной. Её голос всё ещё звенел у него в ушах — мягкий, журчащий, как вода в лесном ручье. На языке оборотней не было слова для такого голоса. Его взгляд упал на свёрток, лежащий на соломе. Хлеб. Грудинка. Яблоко.

Он смотрел на еду, и в животе у него скручивался тугой, голодный узел. Кормили ли его после того, как бросили сюда? Он не помнил. Дни в темноте сливались в один бесконечный, монотонный кошмар, где не было ни утра, ни вечера, ни надежды. Иногда тюремщик швырял в камеру объедки — засохшую корку, обглоданную кость, — но это случалось редко и без всякого расписания. Эйнар привык к голоду. Он сжился с ним, как сживаются с постоянной болью.

Но сейчас перед ним лежала настоящая еда. Та, что пахла не гнилью, а копчёным мясом и свежим хлебом.

Он колебался лишь миг. А потом бросился на еду.

Пальцы его, вцепились в хлеб. Он рвал его зубами, почти не жуя, давясь и захлёбываясь. Грудинка исчезла в несколько укусов — он даже не почувствовал вкуса, только соль на губах и тепло в горле. Яблоко он сгрыз до сердцевины, до самых косточек, и косточки тоже съел — горькие, но настоящие.

Когда еда кончилась, он сидел, тяжело дыша. В желудке было непривычно полное, почти болезненное ощущение сытости. Он отвык от него. Отвык от того, что значит не хотеть есть. Усталость пришла к Эйнару.

Она накатила внезапно, как волна, — тёплая, мягкая, неодолимая. Все эти дни — или недели? Или месяцы? — он не спал по-настоящему. Он дремал урывками, вздрагивая от каждого шороха, готовый вскочить и защищаться. Сон в этом месте был роскошью. Сон был уязвимостью. Но сейчас, когда в животе была еда, а в воздухе ещё витал слабый запах её волос — запах трав и свежего ветра, — он не мог больше сопротивляться.

Эйнар свернулся калачиком на соломе, поджав колени к груди и обхватив себя руками. Белые волосы рассыпались по грязному полу, закрывая лицо. Он был похож на спящего волчонка — худого, измождённого, но всё ещё живого.

И впервые за долгое, бесконечно долгое время он заснул глубоко. Без снов. Без страха. Просто заснул — как засыпают дети, которые знают, что утром кто-то придёт.

Лианна вернулась в свои покои, когда замок уже затих. Последние слуги разошлись по каморкам, факелы в коридорах догорели до половины, и только ветер с моря всё ещё гулял по галереям, заставляя ставни вздрагивать и поскрипывать. Она плотно прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как колотится сердце. Не от страха — от чего-то другого, чему она ещё не знала названия.

Эльза ждала её. Служанка дремала на бархатных подушках у камина, но, заслышав скрип двери, тут же встрепенулась.

— Леди Лианна! — Она всплеснула руками. — Я уж думала, вы никогда не придёте. Вода для ванны готова, я три раза подогревала. Остынет — будете купаться в ледяной.

— Прости, Эльза, — сказала Лианна, стягивая с плеч шаль. — Я задержалась.

— Где? — Эльза прищурилась, но тут же махнула рукой: — Впрочем, не говорите. Сад, скалы, пляж — я уже сбилась со счёта, где вы гуляете по ночам. Главное, чтобы леди Изольда не узнала.

В углу спальни, за ширмой из резного дерева, обтянутой выцветшим шёлком, стояла медная ванна. Эльза наполнила её горячей водой, и от воды поднимался лёгкий пар, пахнущий лавандой и розмарином — травами, которые Эльза добавляла для аромата. Лианна сбросила платье и сорочку, и Эльза ахнула:

— Вы опять простудитесь! У вас руки ледяные!

— Я не простыну, — ответила Лианна, погружаясь в горячую воду. Та приняла её, как тёплые объятия, — обволокла плечи, спину, колени. Лианна закрыла глаза и позволила себе расслабиться. Впервые за весь день.

Эльза хлопотала рядом: то подливала горячей воды из кувшина, то намыливала мочалку, то ворчала, что у госпожи опять песок в волосах. Лианна слушала её в пол-уха, и в этом монотонном, привычном ворчании было что-то успокаивающее. Что-то домашнее. Что-то, чего ей так не хватало после смерти матери.

— Ну вот, — сказала Эльза, ополаскивая её волосы чистой водой. — Теперь вы снова похожи на леди, а не на русалку. Вылезайте, пока вода не остыла.