— Глупости, — ответила Лианна, не глядя на него. Её взгляд снова метнулся к столу. — Вы мой друг, Гарет. И вы были ранены. Как я могла не пригласить вас?

— Друг, — повторил он, и в его голосе мелькнула тень разочарования. Но он тут же взял себя в руки. — Да, конечно. Друг. Я очень ценю это.

Танец закончился. Гарет поклонился, всё ещё улыбаясь, и Лианна, отпустив его руку, повернулась, чтобы вернуться на своё место. И замерла.

Перед ней стоял Эйнар.

Он возник словно из ниоткуда — высокий, широкоплечий, заслоняющий собой свет канделябров. Его лицо было спокойным, как поверхность замёрзшего озера, но в голубых глазах, устремлённых на неё, горел огонь. Не тот, прежний, — тихий, тёплый, как пламя свечи. Другой. Горячий. Опасный. Огонь, который мог согреть, а мог — испепелить.

— Леди Лианна, — произнёс он, и его голос, низкий, обволакивающий, прозвучал как струна, которую тронули слишком сильно. — Не окажете ли вы мне честь?

Это был не вопрос. Это было утверждение. Приказ, облечённый в вежливую форму. Лианна подняла подбородок. Вся злость, всё возмущение, что копились в ней весь вечер, вдруг всколыхнулись разом. Она встретила его взгляд и не отвела глаз.

— Разумеется, принц, — ответила она, и её голос прозвучал холодно, как сталь на морозе. — Если вы наконец-то соизволили меня заметить.

Он не ответил. Только уголок его губ дрогнул — то ли в усмешке, то ли в чём-то ином. Он взял её за руку и вывел в круг.

Музыканты заиграли медленную, тягучую мелодию — ту самую, что играли на помолвке Седрика. Эйнар положил руку на её талию, и от этого прикосновения по телу Лианны пробежал электрический разряд. Его ладонь была горячей, тяжёлой, уверенной. Не то что робкие пальцы Гарета. Это было прикосновение мужчины, который знал, чего хочет.

Они начали двигаться. Медленно. Плавно. Их шаги совпадали идеально, словно они танцевали вместе сотни раз. Но напряжение между ними было таким плотным, что, казалось, воздух потрескивал.

— Ты танцуешь с ним, чтобы досадить мне? — спросил он негромко. В его голосе не было злости. Скорее — любопытство. И что-то ещё, более тёмное.

— А тебе есть дело? — парировала она, не глядя на него. Её рука, лежавшая на его плече, напряглась.

— Есть, — ответил он просто. — И ты это знаешь.

Она вскинула голову. Их глаза встретились. В его взгляде не было прежней нежности — той, что она помнила по ночам у камина, когда он лежал головой на её коленях. Вместо неё появилось что-то новое. Жёсткое. Голодное. Властное. Семь лет изменили его. Он больше не был тем трепетным юношей, который учился говорить по слогам и рисовал углём волков на стенах. Он стал мужчиной. Принцем. Хищником. Он привык повелевать, а не просить. Привык брать, а не ждать.

— Ты изменился, — прошептала она, и в её голосе смешались упрёк, боль и восхищение.

— Да, — согласился он. — Ты тоже.

— Я всё та же, — возразила она.

— Нет. — Его рука на её талии чуть сжалась, притягивая её ближе — ровно настолько, чтобы это не нарушало приличий, но достаточно, чтобы она почувствовала жар его тела. — Ты стала ещё красивее. И ещё упрямее. А ещё ты злишься. Я чувствую это.

— Конечно, я злюсь! — выдохнула она, и слова полились сами собой, как вода, прорвавшая плотину. — Ты исчезаешь на семь лет, потом появляешься на турнире, просишь мой платок, выбираешь меня королевой — а потом делаешь вид, что меня не существует! Ты сидел там, за столом, и разговаривал с моим отцом так, будто я — пустое место! Ты даже не взглянул на меня!

— Я не мог, — сказал он тихо.

— Чего ты не мог?!

— Смотреть на тебя. — Его голос стал ниже, почти рычащим. — Если бы я взглянул на тебя там, за столом, при всех, я бы не смог отвести глаз. Я — принц Верлорна, Лиан. Каждый мой жест, каждый взгляд будут истолкованы.

— Ты мог хотя бы подать знак, — прошептала она.

— Я подал. — Он наклонился ближе, и его губы почти коснулись её уха. Она почувствовала его дыхание — горячее, частое. — Я выбрал тебя королевой турнира. Весь мир видел это. Чего же тебе ещё?

Она не ответила. Слова застряли в горле. Всё, что она могла, — это чувствовать. Тепло его руки. Сталь его голоса. Бурю эмоций, что клокотала в груди. Он был другим. Не тем мальчиком, которого она помнила. Но одно осталось неизменным — то, как он смотрел на неё сейчас. Так же, как тогда, в подземелье. Так же, как у камина, когда клал голову ей на колени. С бесконечной, невыразимой нежностью, пробивавшейся сквозь всю его новую, жёсткую броню.

Танец закончился. Музыка стихла. Но они стояли посреди зала, не в силах разомкнуть рук. Гости перешёптывались. Изольда метала грозные взгляды. Гарет, сидевший в углу, смотрел на них с тихой, обречённой грустью. Но им было всё равно.

Эйнар отошёл первым. А Лианна осталась стоять, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а на губах всё ещё горит тепло его дыхания.

Первый год после побега был самым трудным. Эйнар жил с Ульрихом в заброшенной хижине на краю леса, затерянной среди холмов так далеко от людских дорог, что даже случайный охотник не мог на неё наткнуться. Старик оказался не просто отшельником — он был хранителем памяти клана Серебряного Плаща, одним из последних, кто помнил старые законы, старые песни и старую магию оборотней.

Ульрих учил его всему, что знал сам. Не просто сражаться — хотя боевой подготовке отводилось много времени, — но и понимать. Понимать язык леса, читать следы на влажной земле, различать запахи ветра, слышать шёпот деревьев. Он учил Эйнара древнему наречию оборотней — певучему, гортанному, совсем не похожему на человеческую речь. Учил истории его рода: о первом короле, что заключил договор с луной; о великих битвах; о падении Северных земель. Учил контролировать зверя.

— Твой волк — не враг тебе, — говорил Ульрих, сидя у костра долгими зимними вечерами. — Но он и не слуга. Он — часть тебя. И если ты не научишься слушать его, он разорвёт тебя изнутри. Если же ты примешь его — он даст тебе силу, о которой люди могут только мечтать.

Эйнар учился. Он впитывал всё, как сухая земля впитывает дождь. И постепенно страх перед зверем, жившим внутри, сменился пониманием. А понимание — контролем. Через год он мог оборачиваться по своей воле — не только в полнолуние, когда зверь был сильнее всего. Мог оставаться в сознании, даже когда волк брал верх. Мог различать запахи за милю, видеть в темноте, как днём, и двигаться с той бесшумной, текучей грацией, что была доступна только его народу.

— Ты готов, — сказал Ульрих однажды утром, когда снег начал таять, а на проталинах показались первые подснежники. — Я научил тебя всему, что знал. Дальше — Верхейм. Королева должна узнать, что ты жив.

Дорога до столицы заняла почти месяц. Эйнар шёл через горы и леса, избегая людских поселений, ночуя под открытым небом, охотясь в волчьем обличье. Он пересёк границу Верлорна в начале весны, когда долины уже зазеленели, а реки, вздувшиеся от талых вод, неслись с гор с грохотом. И когда он наконец увидел Верхейм — город-крепость, высеченный в скалах и живых деревьях, с башнями, уходящими в самое небо, — его сердце забилось так, как не билось никогда. Это был его дом. Дом, которого он никогда не знал.

Попасть к королеве оказалось непросто. Стража у ворот Серебряного Замка не пропускала к Морвейне никого без предварительной записи, а у Эйнара не было ни титула, ни свиты, ни доказательств, кроме старого золотого перстня на пальце и дерзости, граничащей с безумием. Три дня он провёл у ворот, добиваясь аудиенции, и наконец один из стражей, старый воин с седыми висками и шрамами на лице, всмотрелся в его лицо — и вздрогнул.

— У тебя глаза Торвальда, — сказал он глухо. — Я помню твоего отца. Я служил ему. Идём.

Он провёл Эйнара через анфилады залов, через внутренние дворы и галереи, пока они не оказались в Лунном Чертоге — том самом зале без крыши, где звёзды сияли так близко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Королева Морвейна сидела на троне из живого дерева. Она была высокой, с серебряными прядями в чёрных волосах, с пронзительными зелёными глазами, которые смотрели на мир так, будто видели его насквозь.