Эйнар преклонил колено.

— Тётя, — произнёс он на языке оборотней.

Она вздрогнула. Поднялась. Медленно спустилась с трона и подошла к нему.

— У моего брата был сын, — сказала она. — Но он погиб много лет назад. В человеческом замке. Как ты докажешь, что ты — это он?

Эйнар поднял руку и показал перстень. Золотой волк. Морвейна замерла. Потом взяла его руку и поднесла ближе к свету, сочившемуся из белого пламени в центре зала — того самого, что горело без дыма и не угасало веками.

— Есть только один способ узнать правду, — сказала она. — Кровь Серебряного Плаща не лжёт. Вложи руку в пламя. Если ты истинный наследник — оно не причинит тебе вреда. Если нет — оно испепелит тебя.

Эйнар не колебался. Он встал, подошёл к чаше с белым огнём и, не отводя глаз от королевы, опустил ладонь прямо в сердце пламени. Огонь лизнул его пальцы, обвился вокруг запястья — и расступился. Он был тёплым, как летний ветер, и не оставил на коже ни следа.

Морвейна закрыла глаза. Из груди её вырвался вздох — долгий, дрожащий.

— Кровь моего брата, — прошептала она. — Ты жив. Слава луне, ты жив.

Она обняла его. И в этом объятии было всё: скорбь о погибшем брате, радость обретения, надежда на будущее. С того дня Эйнар стал наследным принцем Верлорна.

Начались месяцы ученичества. Морвейна лично занялась его образованием: политика, история, дипломатия, военное дело. Он учился у лучших наставников, которых могла предложить столица. Учился управлять землями, вести переговоры, разбираться в законах. Он оказался способным учеником — не потому, что был гением, а потому что помнил каждую минуту, проведённую в подземелье, и знал цену знаниям.

Через два года он стал правой рукой королевы. Ему доверяли самые сложные поручения: уладить пограничный спор с горными кланами, провести переговоры с гномами Каменного Предела, разоблачить заговор среди советников. Он выполнял их с хладнокровием и точностью, которые удивляли даже Морвейну.

Но были и другие поручения — те, о которых не говорили открыто. Верлорн существовал в хрупком мире с людьми, и этот мир нужно было поддерживать. Иногда — силой. Иногда — хитростью. Эйнар надевал доспехи наёмника, чёрные, без гербов, и уходил в ночь. Он сражался с разбойниками на торговых трактах, выслеживал предателей, проникал в стан врага. Его отряд — горстка верных людей и оборотней, — знал его только как Чёрного Волка, командира, который никогда не снимал шлема при посторонних. Эти вылазки закалили его характер. Научили жестокости, когда она была нужна, и милосердию, когда оно было заслужено. Смерть, которую он видел, не ожесточила его сердце — но покрыла его бронёй.

А потом королева заболела. Это случилось на пятом году его жизни в Верхейме. Морвейна скрывала недуг так долго, как могла, но однажды, когда они остались вдвоём в Лунном Чертоге, она взяла его за руку и сказала:

— Мой век не так долог, как мне хотелось бы. Лекари говорят — год, может, два. Я не боюсь смерти. Я боялась только одного: что умру, не оставив наследника. Но теперь ты здесь, и этот страх ушёл. Остался другой.

— Какой? — спросил Эйнар.

— Ты. Ты — наследник, но ты всё ещё не женат. У тебя нет детей. Если с тобой что-то случится, род Серебряного Плаща прервётся навсегда. — Она посмотрела на него долгим взглядом. — Я знаю, чего ты хочешь. Вернее — кого. Ты говоришь о ней редко, но я вижу. Каждый раз, когда ты смотришь на луну, ты думаешь о человеческой девушке, которая спасла тебя.

— Да, — ответил он.

Морвейна вздохнула.

— Я могла бы предложить тебе принцессу из Аркендейла. Или дочь эльфийского князя. Или гномью владычицу — у них, говорят, женщины крепкие, как скалы. Любая из них укрепила бы трон. Любая принесла бы союз.

— Мне нужна она, — сказал Эйнар.

Королева долго молчала. Потом кивнула.

— Тогда езжай. Вернись к ней. И привези её сюда. Я хочу увидеть женщину, ради которой мой племянник готов отвергнуть полмира.

Он вернулся в Воронье Гнездо. Под видом Чёрного Рыцаря. Он не знал, ждёт ли она его. Не знал, помнит ли. Но он должен был попытаться. Потому что все эти семь лет — через обучение, через битвы, через боль и потери — он шёл к ней. И теперь, когда он стоял перед ней, протягивая алую розу, он знал: путь не окончен. Путь только начинается.

Пир закончился далеко за полночь. Гости разошлись по покоям, музыканты собрали инструменты, слуги погасили свечи и убрали со столов остатки яств. Замок погрузился в ту особую, глубокую тишину, какая бывает только после больших праздников — тишину, в которой ещё слышны отголоски музыки, смеха и звона кубков, но уже чувствуется приближение ночи.

Лианна поднялась в свои покои. Эльза помогла ей снять платье, расплела косы и, заметив, что госпожа необычно молчалива, не стала задавать лишних вопросов — только подбросила дров в камин и тихо вышла. Лианна осталась одна. Она надела простую ночную сорочку, накинула на плечи старую шаль — ту самую, в сине-зелёную клетку, — и села в кресло у окна. Свечу зажигать не стала. Ей не нужен был свет.

Она прокручивала в голове каждое его слово, сказанное во время танца. «Я шёл к тебе все эти семь лет». Она помнила его взгляд — тот самый, из-под опущенного забрала, когда он просил её платок. Помнила, как дрогнуло его лицо, когда он снял шлем. Помнила тепло его руки на своей талии.

И вот — шорох.

Едва слышный, как дуновение ветра. Занавеска у окна колыхнулась, и в комнату, бесшумно ступая, вошёл он. Без доспехов, без свиты, без золотых перстней — только он. В простой тёмной тунике, с распущенными белыми волосами, которые в лунном свете сияли, как расплавленное серебро. Он был таким же, как тогда, в детстве, — и совершенно другим. Выше, шире в плечах, мужественнее. Но глаза — те же. Голубые. Глубокие. Её.

— Лиан, — произнёс он.

И от звука этого имени, произнесённого его голосом, все стены, что она строила вокруг себя семь лет, рухнули разом.

Она вскочила. Хотела что-то сказать — что-то важное, что-то достойное момента, — но слова застряли в горле. Вместо них вырвался всхлип. Она бросилась к нему и уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как его руки смыкаются вокруг неё. Он обнял её — крепко, надёжно, как будто хотел защитить от всего мира. Она слышала биение его сердца — ровное, сильное, — и это было лучшей музыкой на свете.

— Ты вернулся, — прошептала она сквозь слёзы. — Ты правда вернулся.

— Я же обещал, — ответил он, и его голос дрогнул. — Я не мог не вернуться. Моя луна. Моя Лиан.

Она подняла голову и заглянула в его лицо. Провела пальцами по его скулам, по лбу, по линии челюсти — как будто хотела убедиться, что он настоящий. Он стоял неподвижно, позволяя ей делать это. Его глаза сияли в темноте — не янтарным, а тем самым голубым светом, который она помнила.

— Ты изменился, — сказала она. — Стал... жёстче. Сильнее.

— Мне пришлось, — ответил он. — Но здесь, — он взял её руку и прижал к своей груди, — здесь я всё тот же. Тот мальчик, который учился читать по твоей книге. Тот, кто лежал головой на твоих коленях. Тот, кто поклялся тебе, что вернётся.

Они сели на ковёр у камина — совсем как тогда, в детстве. Эйнар сел, прислонившись спиной к креслу, а Лианна устроилась рядом, положив голову ему на плечо. Он рассказывал ей о том, что пережил за эти годы. Об Ульрихе, научившем его быть волком. О дороге в Верхейм. О встрече с королевой Морвейной и о том, как белое пламя Лунного Чертога признало его кровь. О вылазках, где он сражался под личиной наёмника, и о людях, которых потерял. О болезни королевы и о том, что скоро ему предстоит взойти на трон.

— Она хотела, чтобы я женился, — сказал он, глядя на огонь. — Предлагала принцесс. Дочерей лордов. Даже эльфийскую княжну.

Лианна замерла.

— И что же ты?

— Я сказал ей: моё сердце уже занято. — Он повернулся к ней. — Оно было занято с тех пор, как двенадцатилетняя девочка спустилась в подземелье и принесла мне хлеб. Я не мог забыть тебя. Не мог перестать думать о тебе. Каждую ночь, каждый день — я шёл к тебе. Даже когда не знал, ждёшь ли ты меня.