Артемий торопливо ускоряет шаг, чувствуя непривычный зуд в пальцах — ему не терпится немедленно применить эти «высокие материи» к своим таблицам и накладным. Он наблюдает, как коллеги толпятся у лифта, который уже забит под завязку: кто-то с трудом протискивается внутрь, стараясь не помять пиджак, кому-то откровенно лень преодолеть один пролёт пешком. Воздух в коридоре кажется спёртым, тяжёлым от избытка людей и дешёвого парфюма. Артемий же привычно разворачивается и направляется к лестнице. Подошвы туфель гулко отбивают ритм по бетонным ступеням, эхо разносится по пустой шахте, и в этот самый момент, тихо, но отчётливо, прорезая гул его собственного пульса, за спиной раздаётся голос наставника.

— Вересов, к завтрашнему дню надо сделать презентацию по отгрузкам за последний месяц. На твоём компьютере должны были остаться работы предыдущих стажёров, так что примеры у тебя есть. Занимайся.

Север произносит это на ходу, даже не оборачиваясь. Его голос звучит отстраненно и ровно, словно он отдаёт команду не человеку, а какой-то офисной технике. Он проходит мимо, не проверяя, дошло ли распоряжение до сознания Артемия, не оборачиваясь, чтобы встретиться взглядом.

Артемий провожает его взглядом, наблюдая, как широкие плечи Севера Николаевича скрываются за поворотом коридора. Воздух вокруг кажется наэлектризованным, тяжелым от недосказанности. Тёма тяжело вздыхает, зачем-то поправляет рукав рубашки — жест, полный неловкости и внутреннего смятения — и делает шаг к лестнице. Холодный бетон ступеней проступает сквозь подошвы туфель, отрезвляя лучше любых слов.

В голове внезапно всплывает обрывок детской песенки: «собака бывает кусачей…». Тёма усмехается одним уголком губ, чувствуя, как этот образ — «щенок на поводке» — въедается в кожу. Песенка всплывает так некстати, нарушая рабочий ритм, и так же бесследно тает в гулком пространстве лестничной клетки, оставляя после себя лишь терпкое послевкусие осознания: он действительно привязан к этому месту — и к этому человеку — гораздо сильнее, чем ему хотелось бы признать.

Сев за свой стол, Артемий первым делом погружается в цифровое кладбище чужих усилий. Экран монитора подсвечивает его лицо холодным, мертвенным синим светом, пока он продирается сквозь дебри папок с безликими именами: «Новая папка», «Отчёты», «Сводки», «Ноябрь_копия_2».

Наконец, в самом низу списка, среди системного мусора, находится папка «Презентации». А рядом ещё одна, безымянная, словно затерянная в цифровом хаосе. Артемий кликает. Внутри десятки фотографий. Молодая девушка, чья широкая, живая улыбка кажется здесь, в этом стерильном кабинете, почти инородной. Вот она смеётся у кулера, вот — в комнате отдыха, вот — склонилась над бумагами. Снимки разложены по датам, и по ним можно проследить, как менялось время в этих стенах: от ярких, сочных кадров до чего-то более тусклого.

Их больше десятка, и на каждом из них — всё та же открытость. Но когда Артемий открывает последний, самый свежий файл, рука его замирает. Что-то в её лице надломилось. То ли свет падает иначе, создавая вокруг глаз нездоровые, глубокие тени, то ли сама улыбка стала механической, натянутой, словно маска, которая вот-вот треснет. Взгляд — потухший, пустой, — смотрел не в объектив, а куда-то сквозь него, в ту самую серую декабрьскую мглу за окном. Артемий чувствует, как по спине пробегает неприятный холодок: кажется, он только что нашёл ответ на вопрос, почему место стажёра освободилось.

В той же папке хранится незаконченный коллаж, небрежно собранный из вырезанных по контуру фотографий сотрудников отдела логистики. Здесь они не строгие профессионалы, а живые, уязвимые люди. Чиж, застигнутый врасплох с кружкой. Соня, на лице которого два ярких стикера с нарисованными открытыми глазами. Лена, красящая ногти прямо перед монитором.

В центре этого странного, почти сюрреалистичного панно — та самая девушка с фотографий. Она словно прима среди декораций, но от её присутствия в коллаже веет чем-то болезненным. И всё же больше всего Артемия приковывает внимание одна деталь: рядом с центром композиции, в самом выгодном для обзора месте, зияет пустота. Аккуратно вырезанное, пустое пространство, словно ожидающее кого-то, чьё лицо здесь должно было быть, но так и не появилось.

— Север Николаевич, это фотографии стажёра до меня? — спрашивает Артемий, развернув монитор к наставнику, чтобы тот разглядел лицо незнакомой девушки.

Север снимает с переносицы очки, обнажая лицо, которое Артемий до этого момента видел только через призму строгих линз. Без очков его лицо кажется почти беззащитным, лишённым той привычной офисной брони, которая делает его старше и жёстче. Парадоксально, но сейчас, когда Север прищуривается, протирая стёкла, он выглядит куда моложе, почти как человек, сбросивший с плеч тяжёлое бремя лет. После долгой, напряжённой паузы очки возвращаются на законное место, и Север соизволяет взглянуть на монитор, где открыт тот самый коллаж.

— Да, — Взгляд Севера привычно равнодушен, в нём ни тени узнавания или сожаления, — Уволилась спустя две недели.

Артемий быстрым, почти судорожным движением сворачивает все окна, и папка с фотографиями исчезает с экрана, словно её и не было. Пальцы зависают над клавишейDelete , готовые отправить всё это в корзину — в небытие, как и положено ненужным файлам. Но что-то внутри, какая-то глухая интуиция, не даёт поставить точку. Он решает оставить всё как есть. Пусть история предыдущих стажёров останется здесь, в цифровых дебрях «Графита». Быть может, это и есть его единственная страховка — знать, что было до него, и осознавать, чем всё может закончиться.

Сбоку доносится шуршание, нарушающее давящую тишину офиса. Артемий поворачивает голову и видит Чижа: тот, комично выгибаясь, пытается незаметно забросить на край стола скомканную бумажку. Вся его поза — преувеличенная осторожность, гримасы, бросаемые в сторону стола Севера, — кричит об одном: «Не дай мистеру Одиозности это увидеть!».

Артемий невольно улыбается, на мгновение возвращаясь в прошлое, где такие записочки были единственным способом выжить на скучных уроках. Он разворачивает листок, сложенный вчетверо. Почерк у Чижа мелкий, убористый, торопливый, словно автор боялся, что слова испарятся прежде, чем он их допишет.

«Алёна, классная была девчонка, жаль не выдержала кое-кого» .

От прочитанного по телу проходит неприятная дрожь. Тёма сминает бумажку в кулак, чувствуя, как шершавая поверхность листа впивается в кожу. Перед глазами на секунду всплывает лицо этой самой Алёны, чьи лучезарная улыбка превратилась в вымученную гримасу. Артемий снова разворачивает листок и начинает рвать бумагу на мелкие, неровные кусочки.

Он бросает их в урну под столом. Мелкий «снег» из слов оседает на дно, перемешиваясь с другим офисным мусором. Артемий возвращается к монитору, но теперь тишина в кабинете кажется ему куда более тяжёлой и опасной, чем раньше. Он знает, что «кое-кто» — это не просто фигура речи, это человек, который сейчас, возможно, стоит за его спиной или наблюдает через стекло, ожидая, когда и его улыбка начнёт угасать.

— Вересов, прекрати этот детский сад. Ты отвлекаешь Чижова от работы, — звучит стальной голос руководителя, отчего даже вечно отлынивающий Чиж выпрямляется и делает сосредоточенный вид. Надолго ли?

Артемий чувствует укол несправедливости. От работы его отвлекает Чиж, никак не наоборот. Но наставник явно имеет своё видение на ситуацию, и спорить с ним у Тёмы нет никакого желания. Тёма вновь находит папку с презентациями. Он открывает каждый файл по очереди, детально изучая. Стиль строгий: сине-серые тона, цифры, графики, короткие выводы. Никаких картинок, никаких анимаций. Словно презентации делают не для того, чтобы убедить, а чтобы отчитаться и забыть.

После мотивационных лозунгов коуча внутри горит неисчерпаемый энтузиазм. Тёма собирает данные, сводит таблицы, выстраивает графики, подбирает цвета, которые обычно используются в «Графите». Цифры приходится собирать из разных источников — часть в общих таблицах, часть приходится запрашивать у Светы. Та скидывает файл без лишних вопросов, только бросает: «Ты там не перерабатывай, Щенок». Артемий улыбается и обещает, что не будет. И перерабатывает. Даже наставник уходит в назначенное время. Чиж, уходя, качает головой, но ничего не говорит.