ГЛАВА 0

По комнате разносится эхо от удара. Хлёсткая пощёчина оставляет не только ярко-красный след от чужой ладони и жгучую боль, но и сильный удар по непоколебимой гордости. Во рту привкус солёный привкус собственной крови. В ушах стоит белый шум, словно тысячи мотыльков стремглав устремились к единственному источнику света. Взгляд расфокусирован, очертания чужой кухни расплываются. Но это не останавливает его, чтобы горделиво поднять голову, растянуть губы, с которых стекают капли крови, в лёгкой усмешке, показывая всему миру свой негласный протест вместе с образовавшейся ямочкой на щеке. Он упрямо смотрит на человека, нависшего над ним, вглядывается без какого-либо страха, выискивает хоть что-то человечное. Но всё, что он находит в чужих глазах, так это бездонная, обнажённая ненависть, переполненная самоуничтожением настолько, что та кажется чем-то бессмертным, неуничтожимым, вечно возрождающемся в нём.

ГЛАВА 1 КАЖДЫЙ ИЗ НАС ИДЁТ СВОЕЙ ДОРОГОЙ

Вроде из-за спины больше не виднеются острые спицы предательства и боли. Гул за барной стойкой и какая-то безвкусная попса звучат где-то на периферии сознания. Отчётливо слышен только лишь стук ёмких бокалов и колкое в грудной клетке осознание. Выпитый одним большим глотком ром скатывается по горлу, проваливается в желудок, холодит изнутри, чтобы после обжечь. Север первое время естественно ёжится, морщится, хмурится, старается привыкнуть к ощущениям.

Коллега, старый друг отца, позвал сегодня круг приближённых, чтобы отметить рождение внука. Север находится здесь лишь номинально, поддерживает общие беседы, поздравляет от всего сердца, но быстро проваливается в себя, стоит отцу в который раз обронить нечаянно-случайное: «А ты, Север, когда отца порадуешь наследниками?»

Но после даже это становится чем-то мелким и неважным. Всё внутри каменеет, цепенеет стоит взгляду зацепиться за до боли знакомый силуэт. Сначала кажется, что это наваждение. Подумаешь, волосы такого же цвета, как у человека из прошлого. Но когда этот самый человек оборачивается, чтобы подойти к барной стойке, Север чувствует, как внутри всё неприятно скручивается и переворачивается, а руки начинают предательски дрожать.

В этом самом душном баре с низкими потолками в самом дальнем углу зала весело смеётся человек из прошлого. Ржавый гвоздь, вонзившийся в Севера с такой силой, что он на какое-то время забывает, как дышать. Она сидит к нему боком, спрятанная от назойливых глаз другими гостями бара. Она поделила его жизнь на «до» и «после», а теперь решила напомнить об этом своим негласным присутствием.

Хотя будет честно обвинить и неприлично тыкнуть пальцем в самого Севера, сказав, что это он виноват, он всё разрушил и растоптал всё то хорошее отношение, которое ему только мог дать другой человек.

Коллеги продолжают что-то бурно обсуждать, чокаются, говорят тост. Кто-то дёргает Севера за плечо. Звон бокалов раздаётся глухим эхом где-то на фоне. Он вновь выпивает залпом, трёт кольцо на левой руке, рассматривая силуэт за столиком в дальнем углу. Глядит на руки, шею, вырез платья, но не в лицо. Боится увидеть там приговор. Боится заметить, как её улыбка пропадает, стоит ей взглянуть на него. А вместе с улыбкой и невинная ямочка на щеке, которая так трогала его сердце.

Нелепица какая. Из тысячи питейных заведений его коллеги выбрали то, где будет она. Север медленно опускает пустой бокал на стол. Адская смесь обжигает горло, но не приносит долгожданного облегчения. Мир вокруг теряет резкость: гул голосов, громкий смех, запах алкоголя — всё смешивается в раздражающий шум. Север хочет встать, подойти и отчаянно спросить: что она тут забыла? Как она вообще посмела явиться туда, где находится он?

Но это голос эмоций, желание ковырнуть реальность, сопоставить факты так, чтобы снять с себя ответственность, чтобы отыскать в ответе искупление. Но о каком искуплении может идти речь, когда в памяти вновь и вновь прокручивается тот вечер его тотального падения.

— Север, мы курить, пойдёшь с нами? — чужая крепкая ладонь ложится на его плечо, выдирая его с корнем из фантомных образов.

— Да, — он соглашается моментально, замечая, как вместе со словами выходит и напряжение в челюсти — последние секунды он держал зубы стиснутыми.

На улице ему становится чуточку лучше. Морозный воздух бьёт по лёгким, а засевший внутри смех так вовремя вырывается, стоит коллеге по работе рассказать какую-то глупую шутку. Смех у Севера отчаянный, обречённый. Ему не смешно в самом деле, ему горько. Он даже представить не мог, что всё обернётся именно так. Что его извечное «мне плевать» превратится в желание публично унизиться перед кем-то, лишь бы сыскать одобрение и прощение.

Голова остужается, вихрь мыслей успокаивается. Он выдыхает сигаретный дым изо рта, глядя на то, как серые струйки растворяются в морозном ночном воздухе, подобно его собственным попыткам статьнормальным человеком.

Друзья продолжают шутить, обсуждая какие-то рабочие пустяки, которые ещё полчаса назад казались ему важными, а теперь кажутся смехотворной чепухой. Север едва кивает, не вслушиваясь в разговор, но делая заинтересованный вид. Никто не должен заметить за ним слома. Взгляд голубых глаз падает на дверь, ведущую в бар.

«Она выйдет, — проносится в голове ледяная уверенность. — Она выйдет и увидит меня.»

Это было нелогично. Но наваждение не отпускало. Рациональная часть его мозга, та, что годами выстраивала карьеру и защитные стены, сейчас безмолвствовала, словно её и вовсе не существовало. Вместо этого внутри засела дикая потребность в ещё большей боли. Север хотел, чтобы она вышла, чтобы заметила его, увидела его насквозь и… И что? Он не знает, что хочет больше: чтобы она взглянула на него полным ненависти взглядом, и этот момент стал бы финалом его истории, окончательно прикончив его. Или чтобы в её карамельных глазах промелькнуло беспокойство, неравнодушие, а что-то близкое к любви матери к ребёнку.

— Я пойду, — он бросает сигарету наземь, тушит ботинком. — Увидимся завтра.

Дожидаться пока она выйдет или вернуться в бар, где она всё ещё сидит и смеётся со своей подругой, было сродни ожиданию очереди на гильотину. Север уже не маленький и всё это самобичивание и желание сделать себе побольней давно изучил, научившись отступать в необходимый момент. Прямо как сейчас. Он прощается с коллегами, ещё раз поздравляет с рождением внука, благодарит за приглашение и направляется в сторону метро. Ему хочется поскорее вернуться домой, смыть с себя этот странный вечер и провалиться в крепкий сон без сновидений.

Хотя время было довольно позднее, метро всё равно встречает привычным шумом. А нужный ему вагон оказывается переполнен, так что приходится стоять у выхода, смотря в своё отражение в поцарапанной дверце вагона. Через наушники голову заполняет минорная песня Фрэнка Синатры. Перебирания клавиш фортепиано, вибрация контрабаса и вокал заглушают хоть какой-то намёк на связную мысль.

«Станция Беговая, конечная» — проносится механический голос по вагону. Толпа людей вытекает на платформу. Где-то позади вновь грохочет подъезжающий поезд, выпуская ещё одну партию людей. Тысячи незнакомых людей, с которыми делишь общие минуты, чтобы после вновь разминуться и никогда больше не встретиться.

Эскалатор медленно уносит Севера наверх. Ещё немного и он вновь окажется запертым в небольшой коробке, по случайной нелепости называемой домом. Опьянение давно выветривается, глаза слипаются, сознание потихоньку погружается в полудрёму. Он держится за поручень, прикрывая глаза на минуту, чувствует, как тело расслабляется и кажется, словно он летит. Или сейчас упадёт, если продолжит стоять с закрытыми глазами.

Плейлист сменяется на что-то более тяжёлое, на агрессивные гитары. Но настроение другое, так что он вновь включает Синатру, мельком пробегаясь взглядом по противоположной стороне, где люди только-только спускались в глубины метро. Незнакомые лица проплывают мимо. Возможно у каждого из них есть своя уникальная история, цели, желания. Но для Севера они важны не больше надоедливого шума. Через минуту такого праздного умозаключения фон перестаёт быть просто фоном.