Он заходит в лифт, нажимает кнопку первого этажа и уже тянется к кнопке закрытия дверей, надеясь, что успеет отгородиться от офисного мира металлическими створками. Но в этот момент в пустом коридоре, нарушая тишину, слышатся быстрые, торопливые шаги.

— Подождите! Север Николаевич, придержите!

Голос Артемия звучит слишком звонко и Север на секунду замирает, его рука зависает в воздухе, не дотянувшись до панели.

Это Артемий.

Меньше всего на свете он сейчас настроен вновь вступать в какой-либо контакт с этим человеком. Артемий, с его нелепой искренностью, с его вечными попытками угадать настроение наставника и этой раздражающей, неуместной витальностью, за последние два дня успел утомить его сильнее, чем все годовые отчёты вместе взятые.

Север, не разворачиваясь, коротко выдыхает сквозь зубы и с резким, сухим щелчком нажимает кнопку закрытия дверей.

Он видит, как стальные створки начинают медленно сходиться, отрезая его от коридора. Но в самый последний момент в поле зрения возникает тень. Артемий, не сбавляя темпа, делает рывок, втискиваясь в узкую щель между дверями, которые тут же услужливо отъезжают назад, подчиняясь системе безопасности.

Артемий влетает в кабину, тяжело дыша. Его рюкзак с глухим стуком ударяется о пол, а воротник куртки слегка перекосило от резких движений.

— Успел! — выдыхает он, приваливаясь к стенке и счастливо улыбаясь. — Спасибо, Север Николаевич. Я уже думал, придётся по лестнице бежать, а я и так вымотался.

Север не отвечает. Он стоит, вперив взгляд в табло над дверью, и чувствует, как всё его недавнее стремление к покою рассыпается в прах. Двери закрываются уже окончательно, лифт плавно трогается, и эта крохотная, душная металлическая коробка моментально становится слишком тесной для них двоих.

Они едут молча. В узком пространстве кабины повисает густая, почти осязаемая тишина, которую нарушает только тихое шуршание одежды. Артемий, кажется, не находит себе места: он постоянно суетится, то поправляя непослушные волосы, то бросая короткие, вороватые взгляды на собственное отражение в зеркальной стене. Север же, напротив, стоит неподвижно, словно изваяние. Он смотрит строго перед собой, уперев взгляд в холодную поверхность металлической двери, всем своим видом демонстрируя, что между ним и остальным миром — непробиваемая броня безразличия.

Третий этаж. Лифт плавно проплывает мимо, сменяя цифры на табло. Второй…

В этот момент кабина вдруг неприятно, с коротким металлическим скрежетом дёргается, будто наткнувшись на невидимое препятствие. Артемий вздрагивает, издаёт сдавленный звук и инстинктивно, почти вжимается плечом в холодную стенку лифта. Свет под потолком на секунду моргает, роняя последние блики на их лица, и гаснет окончательно. Кабина замирает где-то между этажами, и на них обрушивается кромешная, абсолютная темнота, в которой мгновенно теряются все привычные ориентиры.

Север недовольно цокает языком, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. Мало ему было тяжёлого дня, так теперь добавилась эта нелепая техническая заминка.

— Север Николаевич, — голос Артемия звучит в наступившей тишине неестественно тонко, почти по-детски. — Мы что… застряли?

— Очевидно, — бросает Север, даже не поворачивая головы в сторону стажёра. Его голос звучит сухо и отстранённо.

В темноте что-то меняется. Север слышит, как дыхание Артемия становится сбивчивым, по-звериному частым. Слышит суетливый шорох — кажется, парень шарит ладонями по обшивке кабины, ища хоть какую-то точку опоры. А потом чужая, пугающе горячая ладонь вдруг натыкается на его руку.

Пальцы Артемия сжимают запястье Севера с отчаянной, судорожной силой.

— Что ты делаешь? — Север дёргает руку на себя, но чужая хватка не ослабевает, а становится лишь крепче, словно в его жестах сейчас больше инстинкта, чем сознания. — Убери руки, Вересов. Сейчас же.

Резкий, чуть повышенный тон, эхом отразившийся от металлических стен, наконец приводит Артемия в чувство. Он вздрагивает, словно очнувшись от наваждения, и отбрасывает руку Севера так хаотично, словно его ударило током.

— Бога ради, Вересов, — Север делает глубокий вдох, стараясь максимально отстраниться, насколько позволяет тесное пространство кабины. Он отступает в противоположный угол, чувствуя, как кожа на запястье, где только что были пальцы парня, неприятно горит. — Ты что, из этих? Хватит постоянно меня трогать и… — он запинается, чувствуя, как привычная холодная уверенность даёт трещину, не находя подходящего слова для этой нелепой, душной ситуации.

— А Вы что-то имеете против этих самым? — судорожно выдыхает Артемий.

Между ними образовывается тишина. Север уже успевает накидать кучу теорий о том, что девушка Артемия просто прикрытие. Это же такая частая практика, он сам с таким сталкивался. И маячащий на периферии сознания очевидный вывод уже почти оформляется в структурную мысль, как её перебивает тихий голос из темноты.

— Нет, я просто боюсь темноты. — и в этом признании столько детской беззащитности, что Север на секунду теряет дар речи.

Север закрывает глаза, пытаясь отгородиться от всего происходящего, хотя в этой густой, липкой тьме это действие совершенно бессмысленно. Его пульс, до этого ровный и холодный, теперь неприятно отдаёт в виски.

Лифт вдруг снова неприятно дёргается, издавая протестующий скрип, и начинает медленное, тягучее движение. В следующий миг вспыхивает яркий, беспощадный свет ламп. Он бьёт по глазам, моментально разрушая хрупкий кокон темноты и с пугающей резкостью возвращая всё на свои места.

Артемий выдыхает — глубоко, с явным, почти животным облегчением, и тут же поспешно отворачивается, делая вид, что разглядывает кнопки на панели. Север не смотрит на него. Он замирает, уставившись в одну точку, и продолжает сверлить холодным взглядом тёмную полосу над дверью, за которой скрывается шахта. Его молчание становится густым, почти осязаемым, и длится всю дорогу до первого этажа, превращая каждую секунду в невыносимое испытание для обоих.

ГЛАВА 16 СПЛЕТНИ

Север не любит утро. Ни раннее, когда за окном ещё сумерки, а уже необходимо выталкивать своё бренное тело на улицу. Ни позднее, когда давно за полдень, а ты до сих пор нежишься в тёплой постели. Он не любит утро ни в будние дни, ни в выходные. Вообще не любит просыпаться и осознавать, что придётся снова делать вид, словно с ним всё в порядке, когда порядка не наблюдается от слова совсем. Почти каждое утро Северa можно видеть угрюмо-задумчивым, молчаливым, немного раздражённым, но при этом жутко апатичным ко всему происходящему.

Это утро мало чем отличается от любого другого дня. Вот он заваривает себе чёрный кофе. Не дождавшись, когда кофе остынет, в спешке делает глоток и обжигает язык, отчего рука, державшая кружку, вздрагивает, и капли горячего напитка попадают на рубашку, пачкая ту коричневыми пятнами. Приходится потратить ещё пару минут на то, чтобы переодеться в чистую одежду.

За ночь ожидаемо ударяют заморозки, превращая вчерашнюю слякоть в зеркальную корку, а город в один огромный каток. Дорога, которая обычно занимает у него двадцать минут, сегодня превратилась в бесконечную очередь из заторможенных автомобилей. Север переводит взгляд на табло навигатора, где красная линия пробки тянется всё дальше, как рана от ножа.

Он включает музыку, лишь бы заполнить пустоту салона хоть чем-то помимо глухого урчания двигателя и скрипа шин, тщетно пытающихся зацепиться за скользкую поверхность. Палец левой руки нервно стучит по кожаной обивке руля, пока в голове созревает какая-то надоедливая мысль. Север делает музыку громче, но и это действие не спасает от непрошенных воспитаний. Он задумывается обо всём произошедшем, отчего мысли начинают преобразовываться в рой надоедливых мух, от которого нет возможности отмахнуться. От этого становится тягостно и невыносимо, почти нежизнеспособно. Он чувствует себя так, словно оборвалась кислородная трубка, и он летит в открытом космосе, отдаваясь во всё большую неизвестность.