Свет в зале гаснет окончательно, оставляя лишь светящуюся дорожку вдоль прохода. Начинается вступительная речь — монотонный гул голоса, который вязнет в ушах, предвещая самый длинный и тягостный день в жизни Севера.

Первый доклад обрывается внезапно, оставляя после себя короткую паузу, которую заполняет шуршание сотен листов и суета людей. Ведущий сухо объявляет перерыв, и пространство зала моментально меняется. Густая тишина лопается, как перетянутая струна: отовсюду доносится оживлённый говор, шорох одежды и скрежет кресел. Одни спешат к выходу, стремясь глотнуть воздуха в коридоре, другие, уткнувшись в экраны смартфонов, пытаются сбежать от реальности, а третьи уже выстраиваются в нетерпеливую очередь к столикам с кофе, надеясь хоть так подстегнуть угасающую концентрацию.

Артемий мгновенно вскакивает и ныряет в поток людей, увлекая за собой лёгкий шлейф чужого одеколона, который Север успел возненавидеть за эти два часа. Когда спина стажёра исчезает за дверями зала, воздух вокруг Севера становится чище, прозрачнее, свободнее. Он медленно расправляет плечи, чувствуя, как уходит нервное напряжение, сжимавшее затылок.

Он поднимается, поправляя пиджак — движения становятся широкими, уверенными, властными. Больше не нужно следить за чужими плечами, не нужно приструнивать «щенячьи» порывы. Сейчас он — один из тех, ради кого эта конференция и затевалась.

Север уверенно направляется к группе мужчин, стоящих в центре фойе у высокого столика. Это были представители логистического департамента крупного холдинга, с которыми «Графит» давно пытался наладить прямой контракт.

— Коллеги, — Север вклинивается в их разговор с безупречной вежливостью, в которой, впрочем, чувствуется сталь. — Надеюсь, сегодняшний доклад не окончательно усыпил вашу бдительность?

Один из них, высокий мужчина с цепким взглядом, оборачивается и, узнав Севера, заметно подбирается. Разговор тут же перетекает в жёсткое, конструктивное русло. Север чувствует себя в своей стихии: здесь нет места лишним улыбкам или случайным вопросам. Только цифры, условия, объёмы, интересы. Он парирует аргументы, мягко, но настойчиво гнёт свою линию, виртуозно лавируя между деловым этикетом и чистым прагматизмом.

Головная боль, так донимавшая его всё утро, отступает под напором адреналина. Он наконец-то на своей территории, где всё прозрачно, понятно и предсказуемо. Где он — игрок, а не воспитатель. Север ловит на себе уважительные взгляды собеседников и понимает, что, если Артемий решит задержаться подольше — это будет лучшее из того, что могло случиться за весь день.

Переговоры проходят безупречно. Север выжимает из коллег ровно то, что планировал, оставляя их в лёгком замешательстве от своей прямолинейности и железной аргументации. Когда последняя карта разыграна, а рукопожатия — сухие, короткие, деловые — завершены, он испытывает острую, почти физическую потребность в чистоте. Эти прикосновения кажутся ему чем-то чужеродным, оставляющим невидимый налёт на ладонях.

Он проходит по гулким коридорам, удаляясь от назойливого шума конференции, и толкает тяжёлую дубовую дверь мужской уборной. Внутри — прохлада, приглушённый свет и идеальная стерильность мрамора. Он подходит к раковине, с наслаждением включает кран, чувствуя, как ледяная вода смывает ощущение чужих пальцев.

Но идиллия длится ровно секунду.

В самом дальнем углу Север видит движение и замирает, не успев даже намылить руки. Артемий стоит у самого последнего умывальника, в одной руке у него телефон, поднятый на уровне глаз, а второй он зачем-то поправляет воротник пиджака, придирчиво разглядывая результат в камеру.

Щёлк. Затвор срабатывает с едва уловимым звуком.

Артемий, довольный, слегка наклоняет голову, проверяя удачность кадра, и тут его взгляд в зеркале встречается с ледяным, пронзительным взглядом Севера.

Парень замирает. Телефон в его руке слегка дрожит, а на лице, ещё секунду назад озарённом той самой «неуместной» улыбкой, застывает выражение чистого, незамутнённого ужаса. Он выглядит как школьник, которого поймали с поличным за поеданием мела прямо у доски.

Север медленно, с пугающей плавностью выключает воду. В тишине уборной этот звук кажется раскатом грома. Он не говорит ни слова. Он просто стоит, глядя на Артемия через отражение, и чувствует, как раздражение, которое он так успешно сбросил во время переговоров, возвращается — с утроенной силой, обжигающей, как кипяток.

Артемий медленно опускает телефон, пряча его в карман брюк, и делает неуверенный шаг вперёд, явно пытаясь придумать оправдание, которое не прозвучит как бред. А потом решает, что нет ничего лучше откровенно правды.

— Я просто хотел отправить девушке, — запинаясь, начинает он, — она просила показать, как сидит костюм…

Север даже не разворачивается. Он берёт бумажное полотенце, тщательно протирает руки, будто совершает ритуал очищения после контакта с чем-то крайне нечистоплотным.

— Вересов, — его голос звучит тихо, но в нём столько льда, что Артемий невольно вжимает голову в плечи. — Во-первых, я не спрашивал и меня мало волнует, чем ты тут занят. Во-вторых, внизу у гардеробной зеркало во весь рост, чем оно тебя не устроило?

— Там людей ходит много, — честно отвечает Артемий, а после делает шаг вперёд, стремительно сокращая расстояние между ним и Севером. — Север Николаевич...

Мужчина смотрит на него сверху вниз. В его глазах — ледяное спокойствие, за которым скрывается готовность взорваться. Артемий стоит совсем близко, слишком близко для того, кто даже не осознаёт, как нарушает границы дозволенного. Его пальцы уверенно тянутся к груди Севера.

— У Вас галстук съехал, — повторяет он, и в этом жесте — не в словах, а в самом движении — столько обезоруживающей простоты, что Север на секунду теряет дар речи.

Север подаётся назад, едва не задевая плечом кафельную стену. Он отбивает руку Артемия — резко, отрывисто, словно смахивает с пиджака ядовитое насекомое. Воздух между ними становится почти осязаемым, тяжёлым от невысказанного раздражения.

— Не смей, — чеканит Север. — Ещё один такой «порыв», и ты вылетишь отсюда раньше, чем закончится конференция.

Артемий отступает на полшага, но взгляд его не тускнеет. В нём нет страха, которого Север ожидал и, по правде говоря, требовал. Там лишь странное, почти мальчишеское упрямство.

— Я просто… — начинает он, но Север обрывает его жестом руки.

— Мне не нужны твои объяснения. Мне нужно, чтобы ты выполнял свою работу и перестал вести себя как идиот.

Север поправляет узел галстука собственными руками. Движения его выверены, сухи и безупречны. Он смотрит в зеркало, но не на своё отражение, а на Артемия — тот стоит в стороне, привалившись к стене, и выглядит до странного спокойным, будто только что не прошёл по тонкому льду.

Весь оставшийся день превращается в пытку. Север ведёт переговоры, отвечает на вопросы, пожимает руки, но всё это кажется декорациями. На периферии сознания он постоянно «видит» Артемия. Ему кажется, что парень прожигает дыру в его затылке своим пристальным, тяжёлым взглядом, хотя, если Север оборачивается, Артемий неизменно смотрит в программу конференции. Это напряжение становится настолько плотным, что к концу дня Север едва удерживается от того, чтобы не сорваться на крик в разгар обсуждения логистических схем.

ГЛАВА 15 ЗАПЕРТЫЙ С ВОЛКАМИ

Прошедшая на днях конференция всё ещё отзывалась в нём социальной усталостью. Поэтому, когда стрелки часов знаменуют конец рабочего дня, Север почти срывается с рабочего места. Он не оглядывается, не поправляет документы на столе и не отвечает на дежурные прощания коллег — всё это кажется ему сейчас непозволительной роскошью, лишней тратой того крохотного ресурса, который у него остался.

Он жаждет поскорее оказаться дома. Ему не терпится нырнуть в оглушительную, привычную тишину своей квартиры, где не нужно никого слушать, никого оценивать и, самое главное, никого терпеть.