— А что тебе не нравится в закрытых похоронах? Мне кажется очень концептуально, — Север пытается шутить. Сергей прагматик, и он прекрасно знает, что за этим слабым смешком скрывается последняя досочка, на которой балансирует Север.

— Наверное то, что это уже третьи на моей памяти, — сухо бросает он, не отводя взгляда, — Ты не находишь, что для одного человека это перебор?

— Марина бы сказала, что я заслужил, — уверено произносит мужчина.

Сергей шумно выдыхает, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжимается.

Север долгое время хранил в себе первопричину разрыва, а Сергей, уважая границы, не лез и не распрашивал.

Для него их связь и разрыв были странным, замкнутым циклом: три года блаженства вместе, два года, похожих на затяжной запой, и последующий год с мучительной ломкой, где каждый хотел вернуться к другому, но натыкался на стеклянную перегородку, об которое разбивал в кровь лицо.

У других людей всё случается от ненависти до любви, а у этих двоих мир вывернулся наизнанку. От любви до ненависти им хватило полшага, после которого ничего не было, кроме пропасти.

Они напоминали двух людей, которые пытаются встретиться в дверях, но всё время разминаются. Когда Марина была готова простить, забыть и вернуться, Север ещё не остыл от собственной гордыни — он выставлял её за дверь, сбрасывая на неё тонны ярости, словно пытаясь выжечь калёным железом её влияние на свою жизнь. А стоило ему, спустя месяцы, осознать пустоту и прийти с протянутой рукой, как дверь оказывалась заперта. Марина ждала, но не впускала. Она научилась жить в своей собственной тишине, где для него не осталось места, и встречала его не криком или претензиями, а пугающим, абсолютным спокойствием. И её смирение с тем, что им невозможно быть вместе, било куда сильнее.

А когда Сергей услышал причину, то какой-то невидимый тумблер переключился в нём. И из друга, стоящего в стороне, Сергей превратился в того, кто на дух не переносил имя Марины в этом доме, потому что более коварной женщины Волков не знал. Да и просто был готов кулаки в кровь разбить за друга.

— Так и сказала бы? — Сергей старается звучать скептично, нарочито холодно, чтобы скрыть, как внутри начинает бурлить, подниматься горячая, почти осязаемая злость к женщине, которой нет рядом, но которая продолжает тянуть нити из-под земли.

Север долгое время молчит, Сергей не торопит. Он лишь сильнее опирается о комод, сложив руки на груди, и внимательно наблюдает за другом. Север кажется таким хрупким в этот момент, будто одно неверное слово — и он просто рассыплется на тысячи осколков.

— Да, — наконец выдыхает Кречетов.

Он медленно выпрямляется, отрываясь от края кровати. Его взгляд становится расфокусированным, уплывающим куда-то в глубину памяти, туда, где всё ещё звучит её голос.

— Наш последний разговор… — он делает паузу, словно взвешивая каждое слово на весах. — Один из десятков других «последних» разговоров. Я тогда просил совета. Умолял, если честно. Но вместо того, чтобы дать мне хоть какую-то опору, она просто рассмеялась в трубку. И сказала: «Ты так ничего и не понял. Всё, что ты сейчас проживаешь, ты заслужил».

— Ты же понимаешь, что это жестоко? — Сергей хмурится, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение — не на друга, а на ту, что умудрилась вбить в него этот ядовитый кол. — Почему ты, чёрт возьми, ко мне не пришёл? Почему молчал?

Север едва заметно ведёт плечом — жест, полный усталости и безнадёжности.

— Потому что это проблема, о которой ты не в курсе, — он говорит это тихо, почти безжизненно. — А она единственная кто знал. Я думал, что могу ей довериться, что раз уж она видит меня насквозь, то… но она оказалась права. Я действительно заслужил.

Сергей качает головой, с трудом сдерживая желание встряхнуть его за плечи.

— Ты полный дурак, — отрезает он, и в его голосе звенит сталь. — Если ты поверил словам какой-то бабы. Она не твоя мать, чтобы верить каждому её слову.

Он пропускает мимо ушей тот факт, что он чего-то не знает, что он не в курсе всей картины и даже не предполагал о существовании какой-то проблемы. Да и какая разница? Ему не нужно знать контекст, чтобы сделать вывод: слова Марины не были советом или наставлением. Это была казнь. Она ударила туда, где у Севера даже нет кожи, и сделала это с холодным, расчётливым изяществом.

Зная тонкую, на грани безумия натуру друга, Сергей понимает: это не просто нож по сердцу. Это мачете, которым она методично вырезала из него всё живое.

Север молча достаёт телефон. Его движения медленные, словно из-под воды, а на лице застыло выражение, которое Сергей ненавидел больше всего: полное, безропотное смирение человека, который до сих пор готов целовать кнут, нанесший ему рану.

Сергей не выдерживает. Он делает резкий шаг, пространство спальни словно сжимается, когда он вторгается в личный кокон Севера. Рывок и смартфон оказывается у него в ладони. Север вскидывает голову, в его глазах на мгновение вспыхивает искра осознания, а затем — беспомощная ярость.

— Захотелось снова унизиться перед ней? — голос Сергея вибрирует от напряжения, разрезая тяжёлый воздух комнаты. — Ты хоть слышишь себя? Если бы она тебя любила, она бы не бросала эти слова как камни. Любимые не превращают твою жизнь в руины, чтобы возвыситься за твой счёт.

— Ты не понимаешь… — Север вскакивает, его дыхание сбито. Он тянется к Сергею, пытаясь вернуть телефон, но натыкается на холодный, непреклонный взгляд. — Она права, я виноват. И, — он делает мучительный вдох, словно признание давит на легкие, — значит, я её тоже не любил. Раз наговорил в ответ столько грязи.

Сергей на секунду замирает, пораженный тем, как глубоко Север застрял в этом круге самобичевания.

— Вы друг друга стоите, — отрезает он, и в его глазах проскальзывает что-то похожее на жалость, которую он тут же маскирует ядовитой ухмылкой. — А теперь — «отпусти и забудь, что прошло, уже не вернуть».

Он издевательски, почти нараспев, проговаривает строчку из детской песенки, нарочито фальшивя. В тишине комнаты это звучит как пощёчина. Сергей быстрым движением прячет смартфон в глубокий карман своих брюк — туда, где Север не рискнет его достать, соблюдая свои собственные негласные границы.

— Ты худший, — фырчит Север, отворачиваясь к стене. Его плечи под рубашкой кажутся острыми и напряженными, словно он готов к удару.

— Ага, — лениво отзывается он. — Я просто не хочу снова слушать эти сопливые речи. Ты же нормальный мужчина, а страдаешь какой-то подростковой чепухой.

Север резко разворачивается. На мгновение в комнате повисает пауза, наполненная лишь тяжелым дыханием. Он смотрит на Сергея не как на друга, а как на единственного свидетеля своего распада.

— Нормальный, — повторяет Север, и в этом слове слышится горькая ирония. — В декабре… помнишь, в декабре Седой собирал нас в баре отметить рождение внука?

Сергей едва заметно кивает, не убирая с лица скептической полуулыбки.

— Ну, помню. Ты тогда еще резко свинтил. По-английски.

Север делает шаг, другой, замирая посреди комнаты. Его словно парализовало: он открывает рот, хочет что-то вытолкнуть из себя, но слова вязнут, не находя выхода. Он переминается с ноги на ногу, его пальцы нервно перебирают пуговицы на манжетах.

— Потому что… — он замолкает, глядя в одну точку на стене. — Неважно.

Он начинает ходить из угла в угол. Этот ритм от стены до окна, от окна до стены выдаёт его состояние лучше любого крика. Север начинает ходить быстрее, и внезапно, словно срывая пломбу с души, начинает декламировать:

— Легко сказать, что изменился, что всё забыто, прощено. Но посмотри, где правде скрыться? Когда стихи пишутся рекой…

— Браво, отлично, — Сергей картинно хлопает, хотя в его душе разливается не радость, а облегчение. — Не думал сменить профессию? У логистов явно пропадает талантливый поэт-страдалец.

Север резко останавливается посередине комнаты. Его дыхание сбито, лицо горит, а глаза теперь светятся испепеляющим огнём.