Я грустно улыбнулся.

— Зачем тебе туда? У тебя жить не получилось.

Ирбис помолчал. А потом сказал тихо, почти шёпотом, но я слышал этот шёпот тут, на вершине:

— Медоед. Ты православный? Сказано же было: «Прощайте им грехи их».

Я поднял глаза к серому небу этого мрачного сна. Там не было ничего. Только пустота и тишина.

— Кем было сказано? — спросил я.

— Ты думаешь, я помню? — вопросом на вопрос спросил он. — Я не знаю, кто это сказал. Я просто помню эти слова. Ты, Медоед, пришёл в этот мир, чтобы исправлять. А я пришёл, чтобы попытаться жить. Может, поэтому я не могу уйти. Может, поэтому меня держит здесь. Не ты запретил мне возвращаться — а я сам не могу.

Он сделал шаг вперёд. Грязь хлюпала под его ногами. Но он остался на месте.

— Просто скажи, что прощаешь меня и разрешаешь войти в мир, хотя бы в моего же ребёнка, — произнёс он.

— Ты выстрелил мне в голову. Из-за тачки. Это такая себе рекомендация к амнистии.

— Знаю, — кивнул он. — Знаю. Но ты же знаешь, что это был не совсем я. Я был болен. Меня облучали ещё в утробе матери ваши же чекисты.

— Они такие же мои, как и твои, — ответил я.

— Ты Тома к Эмили отпустил, погасил им ипотеку, — вдруг выдал он. — А ведь он даже не русский. Она просто шлюха, которая легла под тебя в США!

— С козырей заходишь, Ирбис, — произнёс я. — Мой ответ будет «нет».

— Я всё равно вернусь! Тварь! Я душу свою продам, но вернусь, чтобы ёбнуть тебя навсегда!

— Тогда спроси у тех, кто тебя окружает: «Кто».

— Что «кто»⁈ — прорычал он.

— Кто последний, чтобы отомстить. Всё! Я запрещаю говорить со мной, — усмехнулся я, видя, как он кричит и размахивает руками, но его рот более не издавал ни единого звука. — Сравнил тоже мне, Эмили и Тома с собой…

И я немного подумал и добавил, вставая, указывая на серое небо:

— Ты можешь обжаловать моё решение в судах высшей инстанции. Если тебя услышат.

И тут зазвучала песня:

…Там, высоко — нет никого,

Там также одиноко, как и здесь,

Там, высоко — бег облаков

К погасшей много лет назад звезде.

И я открыл глаза, лёжа на кушетке, а мой сотовый играл рок. Это Тиммейт меня будил на тренировку с Епифаном.

Что ж, травмы от тупого предмета, похожего на нож, сами себя не нанесут. И я, накинув спортивное, пошёл наверх, где уже что-то шумело и иногда звякало.

Поднимался я наверх, готовый ко всему. А когда бетонная лестница осталась позади, я открыл дверь в холл первого этажа. Епифан был уже тут. Он двигался словно танцуя, с двумя короткими клинками в руках. Вращаясь, делая колющие и рубящие выпады, не забывая и про защитные движения, вплетая их в свой странный бой с тенью. Его мечи — в Древнем Риме они, по-моему, назывались гладиусами, а у нас на Руси что-то похожее звалось каролингским мечом, хотя почему у нас? Вся Европа с такими воевала, ещё бы, ведь они их и унаследовали от древних римлян. Двигался Епифан куда быстрее, чем можно было сказать по его внешнему виду и возрасту.

— Доброго дня, — поздоровался я.

— Доброго, — ответил мне Епифан, замедляя ход.

— Это что? — спросил я, указывая на мечи.

— К сожалению, — ответил мне Епифан, — мы не знаем, с каким оружием вам придётся сражаться, поэтому будем учиться драться на всём клинковом. Вчера у нас были ножи. Сегодня — короткие мечи.

— А завтра будем драться на топорах? — уточнил я.

— Ну, топоров я с собой не принёс, — произнёс Епифан. — Есть только длинные мечи, естественно, тупые.

— Слушайте, забыл спросить: вам это всё зачем?

— Я же говорил уже… — удивился Епифан. — Твоя боеготовность — это государственная задача, а я государственные интересы от своих не отделяю.

— Ну, понял, — произнёс я. — Тогда приступим.

— Приступим.

И Епифан подбросил меч в воздух и поймал его за затупленное лезвие, протянув рукояткой в мою сторону.

— Меч от ножа отличается длиной, а соответственно требует другой дистанции до противника. Ударная рука у нас всегда должна быть впереди, как и стойка. У правши это правосторонняя, у левши — левосторонняя. Через лет двадцать научитесь драться двумя мечами.

— Вряд ли мне это пригодится, — произнёс я.

— И тем не менее, Медоед Игоревич, берите клинок.

И я взял. По ощущениям этот меч был легче, чем тот, что я носил на поясе, — грамм на триста. Вначале мы учили выпады с уколами и их парирование, потом — рубящие удары под разными углами и соответственно их парирование, а после пошла комбинаторика: защита — укол, защита — рубящий удар. По всему отелю разносился звон железа, и в какой-то момент я совершил ошибку, заблокировав держащими рукоять пальцами его меч, и мои пальцы тут же разжали рукоять, опухнув и задеревенев.

— Это не спорт, Медоед Игоревич, — пояснил Епифан. — Поражающих зон множество, да собственно все. Можете ударить по пальцам — бейте, можете отрубить ударную конечность — рубите.

Пальцы выправлялись на моих глазах, ушибы или даже трещины с переломами заживлялись под опухшей кожей, а я почувствовал голод и жажду.

— Пять минут, — попросил я перерыв, и, чтобы не терять время, скомандовал Тиммейту вызвать сюда доставку воды и еды.

— А теперь, когда вы выучили базу, давайте её закреплять. Вы атакуете — цель сделать мне больно, я защищаюсь и контратакую, постараюсь вас сильно не калечить, — произнёс Епифан.

И я встал в свой первый спарринг на мечах с другим мечником. Начиная атаковать так, как хотелось.

— Вкладываться в удар не обязательно, меч сам по себе оружие, — наставлял Епифан, парируя мои удары.

— Широкий замах был и неправильно подобранная дистанция, поэтому вы погибли, — продолжал Епифан, ткнув меня остриём меча в ложбинку под кадыком.

— Ноги, следите за ними. Пока они в зоне удара, по ним будут рубить и колоть, — выдохнул он в очередной раз, чиркая тупым железом по моему впередистоящему бедру.

Сегодня меня резали, кололи, рубили, и всё это было болезненно и как-то по-свойски. «Садист» в Епифане выбирал правильные векторы, чтобы не убить, не сломать, а именно помучить своего ученика. И эти два часа пролетели с перерывом на встречу доставщика.

А когда тренировка закончилась, Епифан указал мне на мои сильные и слабые стороны:

— Сразу видно, что ты единоборец. Ты вкладываешься в удары. Это не верно. Вот что было бы, если бы ты так стрелял?

— Я бы не попал, — произнёс я.

— Именно. Так только нигеры в гетто стреляют — высоко задрав ствол над собой, завалив его в горизонт и дёргая кистью в сторону вектора атаки. Шума много, а прицельного попадания — ноль, — Епифан улыбнулся. — Для них нарезной ствол придумали и капсульные патроны, а они всё в каменном веке…

«Он был шовинист, расист и нарцисс — но были у него и минусы», — подумал я, но ничего не сказал.

— А сильные твои стороны… — начал Епифан, задумавшись. — Ты не боишься рисковать и к боли относишься правильно.

— Ещё бы, я же женат, — пошутил я.

— Сочувствую, — кивнул Епифан, погрустнев.

— Почему?

— Потому что ты теперь почти бессмертен, а все вокруг смертны.

Он повторил слова Осьминога практически в точности. Однако я-то знал, что ни одно бессмертие не спасёт от противотанкового ракетного комплекса или дрона-камикадзе.

— А как вы с этим справились? — спросил я намекая на смертность всех окружающих.

— После первой для меня по настоящему значимой смерти я пил, потом вешался, потом оживал в гробу, и снова пил. Спал с крепостными, спал с дворянками, дрался на дуэлях, умирал на дуэлях, пил в портовых кабаках, трахал портовых шлюх. Был десятки раз отравлен и зарезан, чтобы снова пить в кабаках. Посетил все войны, чтобы снова вернуться к кабакам. Не представляю, что было бы, если бы я получил бессмертие в твоём возрасте, а не в своём…