— Хорошая формулировка, «как недостаток». — продублировал он и начал писать.

И тут мне позвонили по видеосвязи. Смахнув зелёный кружочек в сторону, я увидел доктора Вайнштейна. Бородатый и худощавый в круглых очках, словно старался походить на Зигмунда Фрейда. Он сидел в пиджаке и при галстуке, а за его спиной я угадывал заполненные книгами, книжные полки.

— Здравствуйте, молодой человек, у нас с вами запланирован ряд встреч… — начал доктор.

— Здравствуйте, погодите, я пройду в свою комнату, — произнёс я и пошёл в подвальные комнатки, где и привык жить во всех других отелях. Бросив Ястребу, что у меня обязательные часы по мозгоправству.

И, найдя комнату, в которой смог сбросить всё, что было на мне надето, я накинул на себя простынь, аккуратно сложенную на кушетке, и, сев на стул, что был чуть удобнее, чем сидение на полу, поставил сотовый перед собой, облокотив его на ножны с мечом.

Он смотрел на меня, я на него. И он начал первым.

— Я понимаю вашу ситуацию, молодой человек, — произнёс доктор, и я мысленно закатил глаза, но виду не подал. — Но давайте сразу договоримся: я не буду вас жалеть, а вы не будете врать мне, что всё хорошо. Потому что у нас всё равно с вами положенные часы, а потом от меня потребуют вердикта — всё ли с вами нормально и можете ли вы дальше эффективно работать.

— Почему кто-то решил, что я не в норме? — спросил я.

— Вы же служили и ходили в караулы. Что стараются командиры не допускать перед заступлением бойца в караул?

— Что? — спросил я.

— Читать письма из дома, — ответил мне доктор Вайнштейн.

— Поздно, док. Свои письма я доставил себе сам.

— Только не надо себя в этом винить. Хотите, мы поговорим о вашей семье?

— Нет, не хочу, — произнёс я, и на сердце навалился ком — какая-то детская обида, от которой никуда не спрятаться и не скрыться.

— Что ж. Давайте тогда поговорим о вашей последней боевой задаче.

— Давайте, — кивнул я.

— Итак, вы пошли брать Жнеца, простите за использование клички, и когда он сразил вас четырьмя выстрелами — чего с вами ранее не случалось, — вы позволили ему уйти и убить вашего напарника.

— Вы, доктор, видео с камер смотрели? — спросил я.

— Смотрел. А также я смотрел все другие известные нам записи с вами. Вы в первый раз подставляетесь под выстрел в упор. Действия Ирбиса мы пока не рассматриваем.

— И? — спросил я.

— И?.. — уточнил доктор Вайнштейн.

— Слушайте, все мы когда-нибудь совершаем ошибки, — произнёс я. — Я когда его увидел с переломанными костями на тротуаре, я думал, что он умер надолго.

— Вы пошли за Эдиктом, оставив лежать тело потенциального вечного, даже не забрав у него пистолеты. Это не просто ошибка, Вячеслав, а совершенно несвойственное вам решение. Вызванное в том числе ситуацией в вашей семье.

— … — я не знал, что ответить. Вроде всё по факту говорит, но больше всего мне хотелось сейчас повесить трубку и закончить эту мозгоправку. Ну да, супруга у меня решила, что нам лучше разъехаться — с кем не бывает? Да, у нас 80% разводов происходит в первый год отношений. И её можно понять: она-то не рискует жизнью каждый день, не привыкла ещё философски к этому относиться. Да и права она — нет гарантий, что завтра по ней снова не ударят.

— Вячеслав, суть проработки — чтобы вы говорили. Вы поймите, что чем раньше мы начнём озвучивать то, что вас беспокоит, тем быстрее мы уберём то, что может вас убить. Или убить кого-нибудь ещё.

— Док. Что ты хочешь услышать? — перешёл я на «ты». — Что я для этого человека только и жил? Или что старался, чтобы всё у неё было хорошо, даже если у меня плохо? Мы же поженились с ней именно для этого: если меня ёбнут, то всё ей достанется.

— И вот она решает разорвать ваш негласный контракт, потому что риски для жизни её и её ребёнка слишком высоки, — продолжил доктор.

— Ну, где-то так, да, — кивнул я.

— И что вы чувствуете в себе касаемо этой ситуации?

— Я чувствую, что… — произнёс я, покопавшись в себе, — что она достойна спокойной жизни.

— А что вы чувствуете внутри себя? Каким вы себя ощущаете в этой ситуации?

— Я столько всего делаю… — начал я смирившись с тем, что наверное надо говорить то что на душе. — Мне даже кажется, что столько всего уже сделал, и в какой-то момент всё, ради чего я трудился, стало ненужным. Словно и я сам. Понимаете, я в самой лютой пиздорезке знал, что у меня дома всё хорошо, и потому работал легко — работал так, как будто я вода. Могу проникнуть в самые узкие щели, могу намочить любую вещь, попавшуюся на своём пути. Могу капать в точку и дробить камни. И ничто меня не может остановить. А оказалось, что у меня дома не всё хорошо. Возможно, давно. Возможно, я всё это время заблуждался, и выживал, и побеждал как будто зря…

— И с этим, док, ничего нельзя поделать, — дополнил я. — Я выбрал ту девушку, что бы там про неё ни говорили СиСР. Просто я не знаю, кто бы мог выдержать это всё.

— Вячеслав, — произнёс он тихо, — вы сейчас сказали очень важную вещь: «Я не знаю, кто бы мог выдержать это всё». И знаете, вы абсолютно правы.

Он снял очки, протёр кончики глаз пальцами, словно всё это касалось и его лично тоже.

— Вы имеете право ощущать то, что ощущаете, и она, так как она человек, на которого влияют гормональные перепады, тоже вправе ощущать то, что ощущает. Ваша совместная история ещё не дописана. Вам надо сейчас пройти все оставшиеся стадии, по возможности проскочить гнев, торг и депрессию, потому что по-настоящему у вас всё хорошо. И иногда действительно нужно побыть на расстоянии.

— У меня нет стадии гнева, торга и депрессии, — произнёс я.

— Значит, вы ещё на стадии отрицания проблемы. Ваша непроговорённая боль позволила вам подставиться под пули, а ваш гнев привёл вас к решению взорвать Жнеца прямо в корпусе отеля ОЗЛ. Вспомните, почему вы победили ложного Медоеда? Он был отравлен завистью к вам и ко всему миру, потому что у вас было всё то, чего он лишился. Вы захватили живым столь опасного врага, который был равен вам по силе и выучке, но позволили совершить несколько грубейших ошибок после того дрона в окно квартиры. Именно потому вам назначена терапия. Вы слишком сильны, чтобы оставлять вашу душу на растерзание вашим внутренним демонам. Демонов, конечно же, кавычу.

— Хорошо, какие мои действия должны быть, чтобы я в вашем тесте получил положительную оценку? — спросил я.

— Нет оценок, Вячеслав. Есть зачёт или незачёт. Мне сказали, что вы подхватили весьма неприятную особенность — вечность. Значит, наша с вами терапия может длиться как минимум мою осознанную жизнь.

— Почему вы сказали, что особенность неприятная? — спросил я.

— А вы смотрели фильм «Время»?

— Нет, — покачал я головой.

— Когда времени много, перестаёшь его ценить и рано или поздно теряешь смысл в самой жизни. Насколько я знаю, не существует вечных старше пятисот лет. Почему, спросите вы у меня? Они осознанно выходят на дуэль и дают себя убить, потому что не могут принять себя в слишком быстро меняющемся мире. Это как русская рулетка, в которую вы, Вячеслав, больше никогда не сыграете с теми же ощущениями. В первые сто лет вы попробуете всё в этой вашей вечности, и вскоре она начнёт вас давить.

— Какой же выход? — спросил я.

— Выход? — переспросил Вайнштейн, словно не расслышал. — Выход — найти что-то, что будет выше самой вашей жизни: служение Родине, Роду, получение Нобелевской премии, спасение человечества от всех болезней. Что-нибудь, что больше вас самого. И уж тем более больше, чем супруга, которая решила временно дистанцироваться, пускай и не совсем правильными словами.

— Я вас понял, — произнёс я.

И тут в голове зазвенело — где-то совсем близко был другой вечный. И жизнь, какая бы она теперь ни была, продолжалась…

— Ну и чудесно, — произнёс доктор Вайнштейн. — Смотрите, я вам дам задание: вам надо вести дневник своего эмоционального состояния, записывать, что чувствуете в моменте тех или иных событий. И наша с вами следующая встреча, я думаю… что сегодня у нас сейчас? Четверг? Давайте в воскресенье?