Камера была идеальным кубом, в центре которого поставили маленький металлический стол прикрученным к полу, а на этом столе разложилась старая полированная доска, под толстым слоем лака которой были выгравированы буквы немецкого алфавита. Доска содержала помимо этого отдельные слова «да», «нет» и «прощай» и кучу несвязных с собой символов — какие-то пентаграммы, какие-то кресты. Всё это не несло никакого практического смысла, но сегодняшний гость этой камеры настоял именно на такой доске. Настоял он и на двух целеуказателях, таких же деревянных и выполненных в виде вытянутых треугольников, на маленьком тонком ножике и потухшей свечке из православного храма.

Вольфрам Зиверс помнил такие доски. Помнил он и то, что каких то лет сто назад вся Европа свихнулась по ним, проводя кустарные сеансы спиритизма, для забавы собирая вокруг себя любопытных, но не очень умных аристократов.

В этой жизни он был высок и строен, и, в отличие от прошлой, светловолос и сероглаз. Однако, как и тогда, он отрастил бороду и даже заострил воском усы, как он делал ещё при фюрере. На оккультисте была надета чёрная скромная одежда — застёгнутая рубаха на все пуговицы, без галстука, и пиджак без ворота. И, как и в годы СС, одежда на нём была выглажена: брюки до идеальных стрелок, а пиджак был притален под его фигуру. В кармане пиджака очевидно выпирало что-то цилиндрическое.

И когда в коридоре послышались шаги, Вольфрам обернулся на дверь — тяжёлую, железную и с решетчатым окном.

Он убрал свои руки за спину, приподняв подбородок, и наблюдал за тем, как люди в масках и броне, с оружием в кобурах, вводят в эту камеру худощавого, трясущегося человека. Он был плешив и щурился от света лампы, которая освещала столик и доску на нём. Он встал у края камеры, не решаясь перешагнуть через начертанный на каменном полу круг.

К слову, его охрана этого тоже не делала.

— Ну же, Ёзеф. Ты по доброй воле должен войти в круг, — произнёс на немецком Вольфрам.

— Я не по доброй воле! У меня руки стянуты стяжкой, и меня держат тут тоже не по моей воле, — выпалил узник, морщась лицом и раскачиваясь, словно пытаясь убрать голову от проклятого света лампочки.

— Мне казалось, мы договорились? — удивлённо произнёс оберфюрер Зиверс.

— Почему вы постоянно это со мной делаете? — спросил Ёзеф и, качнувшись, шагнул в круг, и, сделав пару быстрых шагов, буквально рухнул на стул, положив ладони, стянутые стяжками, на доску для спиритизма.

— Потому что ты единственный, кто может это выдержать, — с этими словами Вольфрам бросил человеку на доску цилиндр преветина. Пальцы узника попытались поймать, но не удержали и уронили его на пол. Впрочем, Ёзеф юркнул за ним вниз и тут же поднял.

Он открывал свежую пачку «Экстра-Переветина Форте» трясущимися, дряблыми пальцами, чтобы достать первую таблетку и засунуть её в рот, а потом и вторую, а потом и третью.

Узник жевал наркотик, и было видно, что жевал он не всеми зубами — выбирая на своей челюсти ещё целые. В какой-то момент его мелко затрясло, а зрачки расширились, и вдруг тремор совсем прекратился. А измученное лицо расплылось беззубой улыбкой.

— Доска… Я так скучал по ним… — произнёс другой голос, принадлежащий то ли мужчине, то ли женщине исходящий из этого беззубого рта.

— Это не единственный мой тебе подарок, — произнёс Вольфрам и достал из кармана второй цилиндр, но уже из пластика — прозрачный, с кроваво-мутной жижей внутри.

— Дай это сюда! — потребовал узник.

Но нацист склонился к линии белого круга и поставил банку на пол перед собой.

— Тцк, — цыкнул языком узник, широко открыв рот, и встал со стула, раздвинув руки. Он шагнул к баночке, а пластиковая стяжка просто спала с его кистей, словно и не планировала ничего стягивать.

И узник сел на корточки перед банкой и, взяв её в руки, открыл, принюхался и закрыл глаза.

— Остров Эпштейна, разлив 2006-го года. Мученическая. Детская…

Узник встал вместе с банкой и, открыв её, вылил кровь на себя, прямо на голову.

— За это я отвечу на один вопрос, — произнёс он, возвращаясь за стол. — За доску ещё на один. Итого на два.

— Прекращай клоунаду. Ты заинтересован в этом разговоре так же, как и мы, — чуть повысил тон Вольфрам.

— Да? — удивлённо произнёс узник и, скрестив ноги за столом, положил ладони на два указателя, что были на спиритической доске, смотря на огарок свечки и на ножик.

— Да, — твёрдо настоял Вольфрам.

— О чём ты хочешь поговорить, Вольфрам? О том, что вы вытащили уникального убийцу, настоящего кровожадного мудилу, и разменяли его на пару сотен, пускай и хорошо обученных, бойцов? Это внизу здорово — в двести семей не вернётся их папа, брат и сын. А вам-то от этого что? Или поговорим о том, как Медоед вам сервера спалил и рассекретил всю вашу агентуру в России и за её пределами? А какой-то русский колдун взял и спиздил всю вашу ЦИгму, которую вы с 49-го копили? Тупорезы! Дебилы! Вы, если хотите Россию победить, вы ей дайте тридцать лет стабильности, пятьдесят лет зажиточности дайте! Они там сами все выродятся в квадроберов и инклюзивных превратятся! Нет, надо охотиться за их возвращенцами! Будто у вас своих мало!

— Ты всё сказал? — спросил Вольфрам. — Просто ты звучишь как Первый канал в РФ или как Russia Today.

— А чего ты хотел? Я ж под наркотиками? — улыбнулся узник, беря в руки ножик и свечку.

— А без наркотиков ты с нами говорить отказываешься, — заметил нацист.

— Потому что воюете как шлюшки! Террор нужен, смерть нужна повсюду! А вы телитесь! Ничего не можете сделать и доделать до конца!

Вольфрам посмотрел на свои ботинки из чёрной крокодиловой кожи. Тварь в круге издевалась над ним, выдавая два противоречивых стратегических сценария, а сейчас так вообще затачивала восковую свечку ножиком словно это был карандаш.

— Почему наш Медоед проиграл их Медоеду? — наконец спросил он.

— Потому что их Медоед труслив и осторожен, а вы отбитого сюда притащили. Их Медоед бы засаду обошёл, а ваш и в бой вступил, и заправщицу сначала трахнул, а потом голову ей свернул! Копите силы, я говорю, и Россия ослабнет! Атакуйте её всем, чем есть! Трусливые нацистские скоты! Хайль Аненербе, ссучки! — с этими словами узник вскинул руку в партийном приветствии и, вскочив изо стола, щёлкнул пятками. Ножик и воск нарубленной свечки остались на доске для спиритизма.

— Что надо сделать, чтобы Медоед перестал сражаться за русских? — снова спросил Зиверс.

— Бабу его убить, очевидно же. Руками чекистов, конечно же. Собак его в Корею отдать. Кота… — на этом слове тварь замялась, — кота не трогать, кот много зла ещё на землю принесёт.

— Предлагаешь спецоперацию по ликвидации его женщины? — уточнил Зиверс.

— Настаиваю! — произнёс узник. — Но ни в коем случае, потому что узнает кто сделал — и головы вам всем тут отрежет!

— Я, наверное, тебя на нейросеть заменю, — произнёс Зиверс. — От ИИ пользы больше, чем от тебя. То кровь подавай, то доски, то ещё чего.

— Четырнадцатый, — произнёс узник.

— Что — четырнадцатый?

— Этаж. В городе Санкт-Петербурге. Адрес его квартиры, где супруга без охраны и постоянно одна ждёт дрона с боеприпасом. Назову только после пяти взрывов в церквях Евросоюза.

— Ты на кого работаешь? На нас или на них⁈ — возмутился Вольфрам.

— Ну, не хочешь — как хочешь, — произнёс узник и подвинул два манипулятора на доске на слово «прощай». И его тело вновь затрясло, и он, оглядывая свои руки, застонал: — Почему я в крови? Чья это кровь⁈ Зачем вы это со мной делаете⁈

— Конвой! — крикнул нацист, и двое в форме появились в дверях, отсалютовав, вскинув руку в сторону лампочки.

— Медиума в клетку, но сначала в душ.