Я замерла.

— Она была в синем платье, с растрёпанными косичками и с царапиной на левом колене. Села у моих ног и сказала: «Привет. Я Илона. А тебя как зовут?» Я, конечно, не ответил. Она решила, что меня зовут Принц.

— Я помню, — прошептала я.

— Она приходила каждый день. Рассказывала про маму, папу, розы, любимые книжки. Жаловалась, что в поместье нет других детей. Иногда плакала — тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в мои каменные колени. И я... хотел её утешить. Но не мог. Я вообще ничего не мог. Только слушать.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

— Ты не представляешь, что это было для меня. После стольких лет тишины — твой голос. Настоящий.

У меня сдавило горло.

— Я думала, ты просто статуя.

— Знаю. Потому ты и говорила со мной. Взрослые видят камень и проходят мимо. Дети видят друга.

Мы замолчали. Где-то далеко внизу проехала машина, свет фар скользнул по фасаду дома и исчез. Ветер трепал край моего пледа.

— А ты? — спросил Тристан. — Каким было твоё одиночество?

Я не ответила сразу. Никто никогда не задавал мне этого вопроса.

— Другим, — сказала я наконец. — Мой одиночество было другим. У меня были родители. Пока они не погибли. У меня был ты, — я усмехнулась, — хотя я и считала тебя камнем. А потом... появился дядька.

— Расскажи о нём.

— О чём тут рассказывать? Он взял меня под опеку, когда мне было десять. Формально — потому что других родственников не было. На деле, чтобы прибрать к рукам поместье. Я была ему не нужна. Обычно он звал меня обузой или лишним ртом. Напоминанием о сестре, которую он, кажется, никогда не любил.

Я сделала паузу, собираясь с мыслями.

— Он не бил меня, если тебе интересно это. Он просто... уничтожал. Медленно. Каждый день. «Ты бесполезна». «Твой дар — проклятие». «Некроманты никому не нужны, будь благодарна, что я тебя кормлю». К двенадцати годам я уже знала, что я — ошибка. К пятнадцати — смирилась. К двадцати — научилась прятать всё за сарказмом и мрачностью. Это удобная броня. Через неё трудно пробиться.

— Но ты живешь, — сказал Тристан тихо.

— Да, я выжила. Это трудно назвать жизнью.

— Не правда. Ты работаешь. Помогаешь людям, даже когда они жалуются на твою улыбку. Ты не сдаёшься. Нашла квартиру после того, как тебя выставили из родового поместья, и начала всё сначала. Это сила.

Я молчала. Никто никогда не называл меня сильной. Странной — да. Мрачной — сколько угодно. Некроманткой с жуткой улыбкой. Но не сильной.

— Ты тоже, — сказала я наконец.

— Что — я?

— Ты тоже сильный. Потерял всё — любовь, дом, будущее. Обратился в камень от боли. А теперь... учишься варить кофе и пользоваться телефоном.

Он не ответил. Только крыло, сложенное за спиной, чуть шевельнулось и сдвинулось в мою сторону — словно хотело обнять, но не решалось.

— Знаешь, — сказала я, глядя на звёзды, — когда-то я думала, что проклятие — это самое худшее, что со мной случилось. Теперь я не уверена.

— Почему?

— Потому что без проклятия я бы тебя не встретила. То есть встретила бы — как статую в саду. Но мы не смогли бы узнать друг друга по-настоящему.

Он долго смотрел на меня. Потом произнёс — очень тихо, почти шёпотом:

— Я рад, что ты меня поцеловала.

Я фыркнула.

— Это был глупый порыв. Я просто устала.

— Как видишь, глупые порывы иногда меняют жизнь.

— Твою или мою?

— Обе.

На востоке, над крышами, начало светлеть. Звёзды бледнели одна за другой, растворяясь в сером предрассветном небе. Где-то зачирикала первая птица — робко, неуверенно, словно пробуя голос после долгой ночи.

— Рассвет, — сказала я, ёжась. — Мы просидели здесь долго.

— Ты замёрзла.

— Немного.

Тристан подвинулся ближе, и я почувствовала исходящее от него тепло — не сильное, но ощутимое, как от нагретого солнцем камня. Он умел регулировать температуру своего тела, но обычно оставался прохладным. Сейчас он стал теплее. Специально для меня.

— Иди сюда, — сказал он.

Я придвинулась ближе, прислонилась головой к его плечу. Камень был твёрдым, но не холодным. Плед сполз, и он поправил его, укрывая меня до подбородка. Крыло, невесомое для него, легло сверху, как одеяло.

— Тристан?

— Да?

— Расскажи ещё что-нибудь о звёздах.

— Что именно?

— Всё равно. Просто говори. У тебя красивый голос.

Он начал говорить — тихо, размеренно, как сказку на ночь. О том, как называли звёзды триста лет назад. Называл созвездия, которые теперь выглядят иначе, потому что мир вращается, и ничто не стоит на месте. Упомянул легенду, что в самой яркой звезде, по старым поверьям, жила душа ведьмы, которая слишком сильно любила и отказалась уходить за грань.

Я слушала его голос — низкий, вибрирующий, похожий на далёкий прибой, — и чувствовала, как веки тяжелеют. Усталость последних дней, напряжение, бессонница — всё это навалилось разом, придавило к его плечу, заставило дыхание стать глубже и ровнее.

Он всё говорил и говорил. А я засыпала.

Последнее, что я помню перед тем, как провалиться в сон: его ладонь, осторожно убравшая прядь волос с моего лица. И тихий шёпот, который я уже не разобрала — но, кажется, это было что-то очень важное.

На рассвете я проснулась. Солнце только-только показалось над крышами, заливая город золотым светом. Я лежала, укутанная в плед и прикрытая каменным крылом. Тристан сидел всё в той же позе, прямой и неподвижный, и смотрел на восход.

— Ты так и не спал? — спросила я сонно.

— Я не нуждаюсь во сне.

— Ты просидел всю ночь? Не шевелясь?

— Ты спала. Я не хотел тебя будить.

Я села, потягиваясь. Плед сполз, крыло отодвинулось. Утро было прохладным, но ясным. Город внизу просыпался: загудели первые машины, зазвенели трамваи, где-то хлопнула дверь.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— За эту ночь. Звёзды. За то, что ты такой.

Он не ответил. Только уголки губ дрогнули — теперь я уже точно знала, что это улыбка. Сдержанная, едва заметная, но улыбка.

Мы спустились в квартиру, и я заварила кофе. Самый вкусный кофе в моей жизни. Может быть, потому, что впереди был новый день. А может быть, потому, что я больше не пила его в одиночестве.

Глава 10. Дядюшка приходит в гости

После ночи на крыше всё ненадолго стало... хорошо.

Я бы даже сказала — подозрительно хорошо. Заказы шли один за другим, Тристан больше не ломал мебель, а его стряпня из категории «съедобно, если очень голоден» перешла в категорию «почти вкусно». Мы работали слаженно, как часы: я поднимала духов, он выбивал из них правду, клиенты платили, и мой кошелёк перестал напоминать высохший труп.

Соседка Марта, правда, всё ещё крестилась, встречая нас на лестнице. За эти дни она дважды вызывала полицию. Сначала ей казалось, что из моей квартиры доносится «подозрительный скрежет». Один раз она приходила лично, требуя прекратить «колдовские оргии». Я честно пыталась объяснить, что единственная оргия, которая происходит в моей квартире, — это совместное мытьё посуды, но Марта не поверила.

— У вас там живёт кто-то, — заявила она, тыча пальцем в мою дверь. — Я слышу шаги. Тяжёлые. Как будто слон. И ночью от вас свет идёт. Это ненормально.

— У меня просто лампа, — соврала я.

— У нормальных людей лампы не светятся ночами!

В итоге я пообещала провести ритуал очищения квартиры от «злых шумов», и Марта отстала. Тристан, слушавший этот разговор из-за двери, весь извёлся от желания расхохотаться. Когда соседка ушла, он всё-таки не выдержал — издал низкий, рокочущий звук, который я теперь уже точно идентифицировала как смех.

— Ты смеёшься, — сказала я, удивлённо поднимая бровь.

— Кажется, да. Это странное чувство.

— Привыкай. Это полезно для здоровья.

Он улыбнулся и в этот момент в дверь позвонили.

Я открыла. За дверью, на пороге моей убогой квартирки, стоял дядя Варрен.