— Знаешь, принц, день был паршивый. С утра — твоя доставка. Дядька, чтоб ему икалось, решил напомнить о себе. Потом призрак, который спорил со мной полчаса. Потом ещё один призрак, который не спорил, но рыдал так, что у меня до сих пор звенит в ушах. А в довершение всего я зашла в лавку за хлебом, и продавщица посмотрела на меня так, будто я сама — оживший мертвец. Некромантов в Риале не любят. Ты не поверишь.Статуя молчала. Я вздохнула.

— Хотя что это я. Ты как раз должен понимать. Ты тоже каменный. Молчишь и всех пугаешь.Я поднялась, подошла к статуе. Вблизи было видно, что камень покрыт слоем серой пыли — трёхсотлетней, как я понимаю, выдержанной. На левом крыле темнело пятно сырости. На щеке — тонкая трещина, которой я раньше не помнила.

— Тебя надо бы помыть, — сказала я. — Но сил нет. Так что довольствуйся пока тряпкой.Я смочила тряпку под краном и осторожно, словно боясь повредить, провела по каменной щеке. Пыль отступала, и под ней проступал тёмный, почти чёрный камень с золотистыми прожилками. Я никогда не замечала их в детстве — или просто не обращала внимания.

— Вот так-то лучше, — пробормотала я, стирая пыль с крыльев, с когтистых лап, с рельефной гривы. — Прямо как новенький. Ну, или как очень старый, но хотя бы чистый.Я отступила на шаг, любуясь работой. И вдруг меня накрыло — та самая горькая ностальгия, которую я гнала весь день. Маленькая девочка в зарослях роз. Сад, полный солнца. Каменный принц, который всегда ждал меня.

— Знаешь, — сказала я тихо, — когда-то я верила, что ты живой. Что однажды ты проснёшься и скажешь: «Привет, Илона. Я ждал тебя». Глупо, да?

Статуя молчала. Золотистые прожилки тускло мерцали в свете лампы.Я усмехнулась своим мыслям. А потом — то ли от усталости, то ли от одиночества, я наклонилась и поцеловала в уголок каменных губ.

— Ну что, принц, — прошептала я, отстраняясь. — Так и будешь молчать?

И отправилась умываться.За моей спиной в тишине пустой квартиры медленно оседала каменная пыль. И если бы я обернулась, я, возможно, заметила бы, что одна из золотистых прожилок на щеке горгульи едва заметно запульсировала.Но я не обернулась.

Глава 2. Трещины прошлого

Проснулась я среди ночи от странного звука.

Это был явно не скрип половицы, и не хлопнувшая форточка, да и не трубы. Что-то такое, чего я раньше в этих стенах не слышала. Будто кто-то медленно сминал в кулаке сухую штукатурку. Или по каменной плите бежали трещины, одна за другой, настойчиво и неумолимо.

Я села на кровати, щурясь в темноту. Комнату заливал тусклый уличный свет, и в нём я увидела то, от чего сердце пропустило удар.

Статуя светилась.

По тёмному камню бежали тонкие золотистые линии. Те самые прожилки, которые я вечером приняла за игру света. Теперь они пульсировали, разгораясь всё ярче, и вместе с их сиянием нарастал звук: каменный хруст, скрежет, будто скала решила развалиться.

Я вскочила с кровати, забыв о тапочках. Пол был ледяным, но это сейчас волновало меня меньше всего.

Прямо на моих глазах статуя пошла трещинами. Не теми тонкими ниточками, которые я заметила раньше, а глубокими разломами, из которых хлынул золотистый свет — густой, как расплавленный мёд. Он стекал по каменным плечам, по крыльям, по когтистым лапам, и в этом свете камень оживал.

Сначала дёрнулся палец. Потом дрогнуло крыло. Потом вся фигура горгульи выгнулась, словно после долгого сна, и с грохотом, от которого зазвенели стёкла в окнах, каменная скорлупа начала осыпаться.

Я отшатнулась, вжимаясь спиной в стену. Заклинания, которые я знала, были заточены на духов и мертвецов, а никак не на такое. Чем вообще можно остановить ожившую статую?

Он вышел из камня, как бабочка из кокона. Точнее, если бы бабочки были размером с платяной шкаф и состояли из обсидиана и когтей. Горгулья встал во весь рост, и его голова едва не упёрлась в потолок. Крылья — огромные, сегментированные, как архитектурные конструкции — развернулись, сметая с книжной полки всё, что там стояло. Книги посыпались на пол, лампа покатилась под кровать. Одно крыло задело стул, на который я вешала плащ, и стул жалобно хрустнул, разваливаясь в щепки.

Я открыла рот, но не смогла выдавить ни звука.

Горгулья повернул голову. Его глаза горели золотом. В них не было пустоты, как у поднятого скелета. Я увидела признаки разума и удивление.

Он смотрел на меня, тяжело дыша — хотя нужно ли каменному существу дышать? Его грудь вздымалась и опускалась, и с каждым вдохом золотистые прожилки на коже вспыхивали ярче, а потом тускнели.

А потом он шагнул ко мне — один широкий, нечеловеческий шаг, сокративший расстояние между нами до полуметра. Когтистая лапа легла мне на плечо, и я почувствовала, какой он холодный. Не просто прохладный — ледяной, как мраморная плита зимой.

Он наклонился, заглядывая мне в лицо, и выдохнул одно слово:

— Элен!

Голос у него был низкий, глухой, как далёкий камнепад. И в этом единственном слове было столько надежды, столько муки, что у меня перехватило горло.

— Я не Элен, — прошептала я, пытаясь вырваться. — Ты ошибся. Отпусти.

Но он не отпускал. Его пальцы сомкнулись крепче, и я почувствовала, как страх перерастает в панику. Я рванулась — он не удержал. Я метнулась к двери, на бегу соображая, что делать: бежать к соседке Марте? Вызывать магический патруль? Просто орать, пока кто-нибудь не вызовет полицию?

Дверь.

Я распахнула её, переступила порог — и тут же согнулась пополам от невыносимой боли. Такой, будто каждая кость в моём теле одновременно треснула. Будто меня раздирали изнутри тысячи осколков. Я закричала. Клянусь, такую болты я испытала впервые. А потом я начала оседать на пол.

Сознание уходило, затягиваясь серой пеленой. Последнее, что я увидела — золотистую вспышку и огромную тень, метнувшуюся ко мне. Когтистые лапы подхватили мое тело, как пушинку, и понесли обратно в комнату. Едва он прикоснулся, боль исчезла. Схлынула, как волна, оставив после себя звенящую пустоту.

Я лежала на продавленном диване. Горгулья стоял надо мной, и его лицо — каменное, хищное, созданное пугать — выражало сейчас только одно. Его собственный ужас.

Он смотрел на свои руки, которые только что держали меня. Потом снова на меня. Потом в сторону двери, за которой я чуть не умерла.

— Обет, — проговорил он глухо. И повторил, уже громче: — Кажется он активирован.

Боль ещё пульсировала где-то под рёбрами — фантомная, как память о переломе. Я с трудом приподнялась на локтях, глядя на него во все глаза.

В этот момент по его телу снова пробежала волна золотистого света. Ихор — так я позже узнаю это слово — вспыхнул и задрожал, словно отзываясь на что-то. Горгулья замер, и его лицо исказилось, будто слушал звук, который улавливал только он.

А потом каменная память — я тоже узнаю об этом позже, но как-то нужно объяснить, что происходит — показала ему то, что он прятал в себе триста лет.

Плачущая женщина с распущенными волосами обнимает статую. Её губы шепчут слова, которые впечатываются в камень навсегда: «В следующем воплощении я подарю тебе первый поцелуй и проведу с тобой всю жизнь, иначе испытаю страшные муки». Это был обет. Обещание, связавшее две души.

В тот момент видение схлынуло. Горгулья покачнулся и упёрся ладонью в стену, оставляя на обоях вмятину. Золотистые глаза погасли до тусклого мерцания. Он был слишком слаб: триста лет спячки истощили его, каменная броня истончилась, крылья так и не раскрылись до конца, волочась по полу будто были сломаны.

— Ты... — прохрипела я, ещё не до конца веря в происходящее. — Ты что живой? Неужели всё это время был живой.

— Я был заперт, — ответил он хрипло. — Триста лет в камне. Слышал каждое слово. Но не мог пошевелить и пальцем.

Он замолчал. Опустил взгляд на меня, всё ещё лежащую на диване. И добавил тихо:

— А теперь не могу отойти от тебя далеко, иначе ты будешь страдать. По крайней мере пока мы не пойдем, как действует обет Элен.