Я кивнула. В груди росло странное, почти забытое чувство. Когда-то в детстве я смотрела на статую в саду и мечтала, чтобы принц ожил. Теперь принц стоял рядом и готовился идти в бой.

Впервые за долгое время я не чувствовала себя одинокой.

— Выступаем завтра на рассвете, — сказала я. — До темноты мы должны быть внутри.

---

Ночью я не спала. Стояла у окна, сжимая в руке дневник, и повторяла про себя слова заклинания. Восемь тактов. Восемь строк, которые могли вернуть его из камня.

Я не знала, сработает ли это. Но впервые за всё время у меня было оружие, которое принадлежало только мне. Не обет Элен, а мой собственный выбор.

Где-то в глубине квартиры Тристан тоже не спал. Я слышала его шаги — тяжёлые, но уже привычные. Он просто ждал рассвета.

Как и я.

И когда за окном начинался серый, холодный день, я спрятала дневник во внутренний карман плаща. Заклинание было при мне.

Мы были готовы.

Глава 12. Возвращение в сад

Рассвет застал нас на окраине города. Старые особняки здесь смотрят пустыми глазницами окон на заросшие сады. Мы шли молча. Тристан — на шаг впереди, как будто даже здесь, среди чужих развалин, он знал дорогу. Я старалась не отставать.

Воздух был свеж из-за близости реки. Где-то за серой пеленой облаков угадывалось солнце. Я куталась в плащ и думала о том, что сегодня всё закончится. Так или иначе.

— Здесь, — Тристан остановился у старого колодца, заросшего плющом так густо, что каменная кладка едва угадывалась под зеленью. — Восточная стена сада.

Я огляделась. Мы стояли у границы родового поместья — там, где парк спускался к оврагу. Детьми мы с кузинами играли здесь в прятки, но колодец всегда обходили стороной. Он казался мне жутким — чёрная дыра в земле, из которой тянуло холодом даже в июльский зной. Теперь я понимала почему.

— Он ведёт прямо под дом? — спросила я.

— Под старую часовню. Оттуда — три поворота и выход в подвал восточного крыла. Варрен не знает об этом ходе. Я строил его ещё до... — он осёкся.

— До того, как окаменел, — закончила я. — Не бойся этого слова. Оно часть нашей истории.

Он посмотрел на меня странным взглядом — будто впервые увидел.

— Спасибо тебе, Илона.

Я не нашлась с ответом. Просто кивнула на колодец:

— Идём. Время не ждёт.

---

Спуск оказался труднее, чем я думала. Каменные скобы, вбитые в стенки колодца триста лет назад, крошились под ногами. Тристан спускался первым, его крылья шуршали в тесном пространстве, задевая замшелые камни. Он не зажигал огня — его глаза светились в темноте сами, слабым золотистым светом. Я ориентировалась на это свечение, на ощупь находя опору для ног.

На дне колодца мы оказались в узком каменном мешке без дверей. Я уже открыла рот, чтобы спросить, не ошибся ли Тристан, но он приложил ладонь к стене, провёл по ней, и часть кладки бесшумно подалась внутрь.

— Нажимная плита, — пояснил он. — Я же говорил, что строил это.

Мы вошли в подземный ход. Здесь было сухо и удивительно чисто — ни плесени, ни крыс. Воздух стоял неподвижный, как в склепе. Я зажгла магический светляк, и он поплыл над плечом, выхватывая из темноты грубо отёсанные каменные стены.

— Дикий камень, — тихо сказал Тристан, ведя ладонью по стене. — Его брали из карьера за рекой. Элен хотела, чтобы подземелье было частью сада, а не просто подвалом.

Его голос дрогнул. Я видела, как он сдерживается, чтобы не коснуться камня всей ладонью. Каменная память, о которой говорил Орсон, требовала контакта, но Тристан боялся того, что может увидеть.

— Ты не обязан, — сказала я. — Можно найти дорогу и по карте.

— Нет. Я должен.

Он остановился. Положил ладонь на стену — туда, где на серой поверхности темнело пятно, похожее на застарелый ожог.

И замер.

Я увидела, как его глаза вспыхнули — ярче, чем раньше, ярче, чем я вообще считала возможным. Золотистый свет разлился по зрачкам, потёк по скулам, заструился по каменным прожилкам на шее. Тристан застыл, прирос к стене, и я поняла: каменная память проснулась.

Впервые за всё время нашего знакомства в полную силу.

— Тристан? — я шагнула ближе.

Он не ответил. Его лицо исказилось.

Я не колебалась. Положила ладонь поверх его руки, туда, где камень холодил пальцы, и закрыла глаза.

Мир взорвался золотом.

---

Я увидела сад. Не тот, что я помнила с детства, этот был ухоженнее. Розы цвели так буйно, что их аромат делал воздух опьяняющим. На каменной скамье сидела молодая женщина в светлом платье — Элен. Я узнала её по дагерротипу из дневника. Она смеялась, запрокинув голову, а рядом стоял мужчина — высокий, темноволосый, с мягкой улыбкой. Алекс.

Видение дрогнуло. Я увидела другого мужчину — он стоял в тени старого дуба, и его глаза были холодны как лёд. Моррен. Губы шевелились, пальцы плели в воздухе заклинание. От рук тянулись тонкие, почти невидимые нити — к Алексу, его голове и сердцу.

Я видела, как Алекс дёрнулся, словно его ударили. Его глаза затянуло пеленой. Он перестал быть собой.

Элен не видела. Она смотрела на розы, на небо и бабочку, севшую ей на колено.

Алекс — вернее, то, что было внутри него — подошёл к ней. Наклонился. Поцеловал.

Я знала, что будет дальше. Тристан увидит это из-за живой изгороди. И сердце превратится в камень раньше, чем тело.

Но самым страшным был не поцелуй. А лицо Моррена — спокойное, удовлетворённое, почти скучающее. Он не наслаждался разрушением. Он просто делал своё дело.

Видение погасло.

Я открыла глаза. Тристан стоял, вцепившись в стену обеими руками, и его тело сотрясала дрожь — та самая, что предшествует трансформации. Каменные пластины проступили на плечах, на шее, поползли вверх к скулам.

— Это не Алекс, — выдавил он. — Я думал... триста лет я думал, что это...

Он осёкся. Я коснулась его плеча.

— Да, — подтвердила я. — Это Моррен. Наш с дядюшкой предок. Тот, от кого пошёл наш род. Видишь? — я указала на тени, ещё не до конца растаявшие на стене. — Сходство поразительное, но это не дядька.

Тристан смотрел на меня — и сквозь меня. Его золотые глаза метались, пытаясь совместить прошлое и настоящее.

— Поцелуй в саду... это был не Алекс. Это был Моррен. Он подчинил его.

— Да.

— И Элен не...

— Нет. Она не предавала тебя.

Тишина, наступившая за этими словами, была гуще, чем тьма подземелья.

А потом Тристан закричал.

Он оторвал руки от стены и ударил кулаком в камень — раз, другой, третий. Дикий гранит крошился под его костяшками, золотистый ихор брызгал в стороны, смешиваясь с каменной пылью. Я отшатнулась, но не от страха — от силы его горя.

— Триста лет! — его голос гремел под сводами, как колокол. — Триста лет я винил не тех! Я считал её предательницей! Стоял в саду и слышал, как она плачет, и думал: «Ты заслужила». А она...

Он рухнул на колени. Каменные пластины на его теле пошли трещинами — но не от удара. От горя.

Я не знала, что делать. В книгах по некромантии не пишут, как утешать горгулий. Никто не учил меня быть рядом с тем, чья боль длиной в три столетия.

Я просто подошла и опустилась на колени рядом с ним. Положила ладонь на его руку — ту самую, что всё ещё была покрыта золотистым ихором и каменной крошкой.

— Ты не виноват, — сказала я. — Ты видел то, что тебе показали. Моррен всё рассчитал.

— Я должен был почувствовать ложь, — прошептал он. — Это моя природа. Моя суть. Как я мог...

— Потому что ты любил её. Любовь ослепляет даже тех, кто видит ложь.

Он поднял голову. По его щекам текли не слёзы. Но ихор, стекающий из трещин на скулах, выглядел точно так же.

— Я проклял её. Хоть и не говорил этого вслух, но в своём сердце я проклял её за то, чего она не совершала. А она... стояла в саду и просила у меня прощения.

Я сжала его пальцы.

— Поэтому мы здесь. И вернём поместье. А пока...