— Теперь вы свободны, — сказала я. — Идите к свету. Вы это заслужили.

Она улыбнулась и растаяла. За ней — остальные. Двадцать три души одна за другой исчезали в воздухе, оставляя после себя только лёгкое мерцание, как звёздная пыль.

Когда последний дух ушёл, я обессиленно опустилась на край сцены. Ноги не держали. В висках стучало. Руки дрожали — не от страха, а от перенапряжения. Ритуал такого масштаба выпил из меня почти всю силу.

Тристан медленно вышел из Облика Стража. Каменная броня втянулась, чешуя исчезла, крылья сложились за спиной. Он пошатнулся и упёрся ладонью в колонну, оставляя на мраморе глубокую царапину. Его грудь тяжело вздымалась, а золотистые прожилки тускло мерцали, как остывающие угли.

— Ты ранен? — спросила я, с трудом поднимаясь.

— Немного. Царапины. Пройдут.

Я подошла ближе, всмотрелась. На его плече, там, где тварь успела ударить до того, как он прикрыл меня, была глубокая трещина. Не кровь — золотистый ихор сочился из разлома, медленно, тягуче, как расплавленный мёд.

— Это не царапина, — сказала я, роясь в сумке. — Держи.

Я протянула ему кусок известняка — я всегда носила с собой ритуальные камни, на всякий случай. Тристан взял его, сжал в ладони, и камень начал крошиться, впитываясь в его кожу. Трещина затянулась на глазах, оставив только тонкую серебристую полоску — как шрам.

— Спасибо, — сказал он.

— Это тебе спасибо. Ты прикрыл меня.

— Ты позвала.

Он произнёс это так странно — с удивлением и благоговением.

— И что?

— Когда я в Облике Стража, я почти не слышу. Ищу цель, уничтожаю врага. Но твой голос... он пробивается сквозь всё. Я не знаю, как это работает. Может быть, это обет. Но когда ты зовёшь, я возвращаюсь.

Мы сидели в пустом зале, на краю сцены, свесив ноги в оркестровую яму. Свет прожекторов медленно гас — Грейвз, должно быть, выключил их, решив, что работа закончена. В темноте театр казался огромным, таинственным, полным шорохов и вздохов. Но теперь это был живой театр, а не склеп.

— Ты боялся? — спросила я тихо.

— Да. Но себя больше, чем твари. Когда я теряю контроль, я становлюсь... машиной. Оружием. Я не различаю, кого защищать, а кого убивать. И я боюсь, что однажды не смогу вернуться. Ты позовёшь, а я не услышу.

— Но сегодня ты услышал.

— Да.

Он повернул голову и посмотрел на меня. Золотистые глаза мерцали в темноте, как два фонаря в ночи.

— Твой голос — единственное, что возвращает меня обратно.

Я не нашла слов для сарказма. Не потому, что их не было, — они всегда были, где-то на задворках сознания, готовые выскочить в любой момент. Просто сейчас они были не нужны.

Вместо этого я сделала то, чего никогда раньше не делала. Я положила голову ему на плечо. Каменное, всё ещё чуть холодное, но живое.

— Спасибо, что вернулся, — сказала я.

Он не ответил. Только крыло — одно, сложенное, — чуть шевельнулось и осторожно, словно боясь спугнуть, прикрыло меня, как плащом.

Мы сидели так долго, глядя в темноту пустого зала, и где-то под потолком старые ангелы на лепнине улыбались, глядя на нас. А может быть, мне просто показалось. Но я предпочла верить, что они видели этот прекрасный момент. И одобряли.

Глава 9. Вечер на крыше

После театра прошло три дня. Три заказа, две благодарности и одна жалоба — какой-то наследник остался недоволен, что дух его дядюшки назвал его «бесполезным транжирой» в присутствии всей семьи. Я пыталась объяснить, что мы не контролируем слова призраков, но клиент был неумолим. Тристан слушал эту перепалку с каменным лицом, но я уже научилась различать оттенки его невозмутимости — он едва сдерживал смех.

Смех. Горгулья, который умел смеяться. Кто бы мог подумать.

К исходу третьего дня я чувствовала себя выжатой, как лимон после чаепития. Мы поужинали молча. Тристан приготовил макароны. И нужно заметить, на этот раз почти идеальные, только чуть пересоленные. Я съела свою порцию, глядя в одну точку. Он не приставал с расспросами. Знал, что когда я захочу говорить, начну сама. А если молчу, то лучше не трогать.

Ночью я проснулась от подозрительной тишины.

Это была та самая тишина, которая накрывает в три часа ночи, полная невысказанных мыслей. Я полежала немного, глядя в потолок, потом села. Сна не было ни в одном глазу. Тристан сидел на полу у окна — он редко спал в человеческом смысле, чаще просто погружался в какое-то каменное оцепенение, из которого выходил мгновенно, если я звала.

Сейчас он не спал. Смотрел в окно, на звёзды.

— Не спится? — спросила я хрипло.

— Ага.

Я накинула плед на плечи и подошла к окну. За грязноватым стеклом, в разрыве между крышами, мерцали холодные звёзды. Город внизу спал, и только ветер гулял по пустым улицам, завывая в проводах.

— Знаешь, — сказала я, сама не зная зачем, — я раньше часто сидела на крыше. В колледже. Когда было совсем тошно, забиралась на пожарную лестницу и смотрела на небо. Это помогало.

— Помогало с чем?

— Чувствовать себя менее... одинокой? Звёздам всё равно, кто ты и что ты делаешь. Они просто есть. И это странным образом успокаивает.

Он помолчал. Потом сказал:

— Хочешь, поднимемся на крышу?

— На крышу? Прямо сейчас? На пятый этаж без лифта?

— Я отнесу тебя.

Я хотела возразить, но он уже поднялся — плавно, без обычной неуклюжести, — и протянул мне руку. Я вздохнула, натянула ботинки прямо на босую ногу и взялась за его ладонь.

Через минуту мы уже стояли на крыше.

Он поднял меня играючи — просто обхватил за талию, расправил крылья (они бесшумно развернулись за его спиной, огромные и прекрасные) и взмыл вверх, к люку, ведущему на кровлю. Я даже испугаться не успела — только ахнула, когда ветер ударил в лицо, и вцепилась в его плечи.

Крыша была плоской, устланной старым рубероидом, с кирпичным парапетом по краю. Кто-то из жильцов когда-то вытащил сюда старый деревянный ящик и ржавый шезлонг. Я устроилась на ящике, подобрав под себя ноги и кутаясь в плед. Тристан сел рядом, свесив ноги с парапета.

Небо над Риалем было огромным. Звёзды, которые из окна казались далёкими точками, здесь, наверху, сияли в полную силу — яркие, переливающиеся, словно кто-то рассыпал по чёрному бархату горсть бриллиантов. Млечный Путь тянулся через весь небосвод серебристой рекой.

— Красиво, — прошептала я.

— Да, — согласился он. — Но раньше было иначе.

— Что ты имеешь в виду?

— Звёзды. Они изменились. Вон та, которую вы называете Северной, триста лет назад была на два пальца левее. А та, яркая, над трубой — раньше была краснее.

Я уставилась на него.

— Ты помнишь, как выглядели звёзды триста лет назад?

— Я же говорил. Я стоял в саду и считал их. Каждую ночь. Триста лет — это много ночей. Достаточно, чтобы запомнить каждую звезду.

— И они изменились?

— Всё меняется, Илона. Даже небо.

Он замолчал, глядя вверх. Я смотрела на него — на его профиль. Звёздный свет отражался в золотистых глазах, ветер раздувал его волосы, которые теперь уже не казались каменными, а были похожи на обычные, разве что чуть более жёсткие.

— О чём ты думал? — спросила я тихо. — Там, в саду. Триста лет. О чём можно думать так долго?

— О разном. Сначала — о ней. Элен. О том, что я видел в саду, и не мог понять. Я прокручивал эту сцену снова и снова, пытаясь найти объяснение. Не нашёл.

— Поэтому ты винил себя?

— Скорее винил всех. Её, за то, что предала. Себя, за то, что не уберёг. Алекса, за то, что был человеком, которому я доверял. А потом, когда гнев утих, осталась только пустота. И я начал считать звёзды.

— Это помогало?

— Давало возможность скоротать время.

Я усмехнулась. Он говорил об этом так буднично, словно речь шла не о трёх веках одиночества, а о затянувшемся дожде.

— А потом, — продолжал он, — в сад пришла маленькая девочка.