— Ты поможешь мне убраться.

Тристан проследил за моим взглядом. На его лице появилось выражение глубокой, вселенской растерянности.

— Я не знаю, как.

— Значит, научишься.

Я бросила ему тряпку. Он поймал её — неуклюже, чуть не выронив, — и уставился на неё так, будто это был древний магический артефакт.

— Тряпка, — пояснила я. — Смачиваешь водой. Вытираешь пыль. Всё просто.

Он кивнул. Выглядел при этом очень серьёзно, как солдат, получивший боевую задачу. И отправился к раковине, задев крыльями люстру и едва не сорвав её с потолка.

Я смотрела на него. Огромного, каменного, совершенно чуждого этому миру, с тряпкой в когтистой лапе, и внезапно поймала себя на том, что уголки губ дёргаются вверх.

Наверное, это была истерика.

А может быть, чувство, которого я не испытывала раньше и потому не могла подобрать ему названия.

Глава 4. Сосед поневоле

Вчера был паршивый день.

Нет, слово «паршивый» не передаёт и половины. В преисподней наверняка есть отдельный котёл, где грешникам показывают день из их жизни, подобный этому в бесконечном повторе, и они молят о пощаде.

Всё началось с того, что Тристан вызвался пойти со мной на вызов. Я пыталась возражать — но он напомнил, что отходить от меня далеко смертельно опасно, и я сдалась. Мы потратили полчаса, маскируя его под человека: длинный отцовский плащ скрыл крылья, низко надвинутый капюшон — каменные скулы, а перчатки, которые я одолжила у соседки Марты, спрятали когти. Выглядело это так, будто со мной на вызов шел двухметровый сектант с золотистыми глазами, но выбора не было.

Клиентами оказалась пожилая пара. Они хотели вызвать дух покойного дядюшки, чтобы уточнить, кому из наследников он завещал фамильную брошь. Всё шло неплохо. Я подняла дух, старичок материализовался над столом, чуть мерцая и подвывая, как все неупокоенные. А потом он начал врать. Классика: «Брошь должна достаться старшему сыну». Хотя я-то знала, что старший сын пытался упечь дядюшку в дом престарелых.

И тут Тристан вышел из угла.

Он не сделал ничего угрожающего. Просто шагнул вперёд, и капюшон слетел с его головы. Золотистые глаза блеснули в полумраке, каменные скулы заострились, а в горле у него заклокотал низкий, вибрирующий рык. Пожилая пара синхронно ахнула. Призрак дядюшки стал полупрозрачным от ужаса.

— Правду, — произнёс Тристан голосом, от которого задребезжали оконные стёкла. — Говори правду.

Дух пролепетал, что брошь он завещал младшей дочери, которая ухаживала за ним последние пять лет. Я бы порадовалась справедливости, но клиенты уже пятились к выходу. Пожилая дама прижимала к груди сумочку, как будто та могла защитить её от ожившей статуи.

— К-кто это? — выдавил муж.

— Мой коллега, — сказала я как можно спокойнее. — Он помогает устанавливать истину.

— Он страшный! — заявила дама.

— Зато эффективный.

— А вы! — она ткнула в меня пальцем. — Вы улыбаетесь как покойница! И ещё эта ваша фраза, когда мы попросили вас быть повежливее...

Я поморщилась. Фраза действительно была — не самая удачная. Когда клиенты начали ворчать, что мы их пугаем, я ответила: «Не переживайте, я некромант, я могу успокоить всех, кому что-то не нравится». Сказала — и только потом поняла, как это прозвучало.

Короче, нас выставили. И не только из квартиры — через два часа позвонили из агентства «Последний путь» и сообщили, что в моих услугах больше не нуждаются. Цитирую: «Вы грубы, ваша улыбка пугает клиентов, а ваш напарник, кем бы он ни был, наводит ужас на весь квартал».

Я не стала спорить. Положила трубку, посмотрела на Тристана, который сидел на полу и виновато складывал крылья, и сказала только одно:

— Ну что ж. Мы что-нибудь придумаем.

---

Утро следующего дня началось с грохота.

Я подскочила на кровати, не сразу сообразив, где нахожусь. Потом вчерашний день нахлынул волной: клиенты, увольнение, пустота в кошельке и каменный страж, который опять что-то уронил в ванной.

— Тристан? — позвала я, натягивая халат. — Ты что там, раковину разнёс?

Ответом мне было молчание. Потом раздался странный скрежет, будто когти касались кафеля. Затем что-то упало и покатилось. Я распахнула дверь ванной и замерла на пороге.

За ночь он изменился. Не радикально — он всё ещё был огромным, каменным, с крыльями, которые цеплялись за потолок, — но черты его лица смягчились. Стали более человеческими. Ушла резкая хищность, проступили скулы и линия подбородка, а в золотистых глазах появилось что-то новое — не растерянность первого пробуждения, а почти осмысленное любопытство.

И, как выяснилось, у него были зубы. Ровные, белёсые, чуть более острые, чем у обычного человека, но определённо зубы. Он стоял перед зеркалом и с выражением глубочайшего недоумения разглядывал мою зубную щётку — крошечную полоску пластика, которая в его когтистой ладони выглядела откровенно нелепо.

— Я пытался ею воспользоваться, — сообщил он, не оборачиваясь. — Но она слишком маленькая. И я не уверен, что правильно понял принцип.

Я присмотрелась. Вся раковина была залита водой, полотенце валялось на полу, мыльница каким-то непостижимым образом оказалась на подоконнике, а тюбик с пастой был изрядно помят. Но сама щётка, к моему удивлению, уцелела.

— У тебя есть зубы, — сказала я, и это прозвучало глупее некуда.

— Да. — Он провёл языком по зубам, словно проверяя, на месте ли они. — В человеческой форме они проступают. Камень уступает место... чему-то другому. Я не знаю, как это объяснить.

— Ты принимаешь человеческий вид, — медленно проговорила я, разглядывая его лицо. — Вчера ты был больше похож на статую. А сегодня...

— Я всё ещё статуя. Просто более удобная для общения.

Я хмыкнула, заглянула в зеркало через его плечо. Мы смотрелись странно: я — взлохмаченная, в мятом халате, и он — каменный гигант с зубной щёткой размером с мизинец.

— Придётся искать тебе что-то подходящее по размеру, — сказала я, забирая у него щётку. — Может, в хозяйственном есть щётки для чистки обуви. Или для посуды.

— Щётки для обуви, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Это что-то неприличное?

— Нет, это для чистки грязи. Но тебе сойдёт по размеру.

Тристан виновато пожал плечами — широкими, каменными, за которые всё ещё цеплялся край занавески.

— Я не хотел ничего сломать.

— Ты и не сломал. Пока что. Но день только начался. Так, давай договоримся. Ты ничего не трогаешь, пока не спросишь меня. Ничего. Вообще.

— Почему?

— Потому что ты весишь двести килограммов, у тебя когти, и ты уже сломал стул позавчера. Я не могу позволить тебе разнести квартиру.

Он задумался, потом кивнул.

— Звучит разумно. Я буду спрашивать.

— Отлично. А теперь выйди, мне нужно умыться.

Он вышел, стараясь не задеть косяк, и через секунду из комнаты раздался знакомый хруст.

— Тристан!

— Я ничего не трогал. Оно само.

Я выглянула из ванной. На полу, жалобно подогнув ножки, лежал второй стул — тот самый, который уцелел вчера. Тристан стоял над ним с выражением мрачной обречённости на лице.

— Ты на него сел, — констатировала я.

— Я хотел дождаться тебя. Стул показался мне подходящим для ожидания.

— Ты весишь как платяной шкаф! Никакой стул тебя не выдержит! Сиди на полу!

Он послушно опустился на пол. Крылья, сложенные за спиной, всё равно цеплялись за косяк, и я в который раз порадовалась высоким потолкам старого дома.

Я вышла на кухню, включила плиту, поставила сковороду. В холодильнике было негусто: полбуханки хлеба, яйца, масло. Тристан подошёл ближе — на разрешённое расстояние — и молча уставился на сковороду.

— Яичница, — пояснила я, разбивая яйца. — Завтрак.

— Вкусно, — сказал он с ноткой узнавания. — Оно тёплое.

— Ты запомнил?

— Я не глупый, Илона.

Я протянула ему тарелку и вилку. На этот раз он взял вилку осторожно, помня о вчерашнем погнутом приборе. Кусочек яичницы, поддетый с третьей попытки, отправился в рот. Золотистые глаза удовлетворённо моргнули.