— Ладно, — сдалась я наконец. — Попробую.

Третий клиент. Мужчина средних лет, желавший поговорить с покойной матерью. Я подготовилась заранее: перед зеркалом попыталась изобразить «приятную улыбку». Получился оскал, от которого я сама вздрогнула. Ладно, попробуем иначе.

Когда клиент вошёл, я растянула губы в том, что, по моему мнению, было вежливой полуулыбкой.

Он побледнел.

— Вы... в порядке? — спросил он, пятясь.

— В полном, — ответила я, продолжая улыбаться. — Проходите. Чувствуйте себя как дома.

Он вошёл, но держался поближе к двери. Тристан, стоявший у окна, тихо произнёс одними губами: «Меньше зубов». Я попыталась убрать зубы. Кажется, получилось ещё хуже — клиент начал оглядываться в поисках выхода.

Дух матушки я призвала, всё прошло гладко, но когда клиент уходил, он сказал:

— Вы, конечно, профессионал, но у вас такой взгляд... Как перед казнью. Извините.

И ушёл.

— Я больше не могу, — сказала я, падая на стул. — Это бесполезно.

— Нет, не бесполезно. Ты стараешься. Просто нужно больше практики.

— Практики в чём? В лицемерии?

— В теплоте, — поправил он. — Ты не лицемеришь, а учишься показывать то, что внутри. А внутри ты не такая мрачная, как хочешь казаться.

Я подняла на него взгляд. Он стоял, скрестив руки на груди, и его лицо — уже почти человеческое, с мягкими чертами, с тёплыми искорками в золотистых глазах — выражало что-то, чего я раньше не замечала. Заботу.

— Ладно, — сдалась я. — Ещё один клиент. Последний на сегодня.

Четвёртым клиентом оказалась женщина, которая искала пропавшее завещание отца. Я открыла дверь, растянула губы в улыбке — и вдруг поймала в её глазах не страх, а ответное тепло. Она улыбнулась мне в ответ.

— Здравствуйте, — сказала я. — Проходите.

И улыбка вдруг стала чуть легче. Самую малость. Но Тристан это заметил.

Дела пошли лучше. После четвёртого клиента объявления начали работать в полную силу, да еще и сарафанное радио подключилось. Звонки раздавались почти каждый день: неупокоенные должники, потерянные завещания, призраки, не желавшие покидать родные стены. Я поднимала духов, Тристан выбивал из них правду. Мы работали быстро и чисто, без лишних церемоний.

Он становился всё более человечным. Не только внешне, но и в жизненных мелочах. Однажды я заметила, что он больше не цепляет крыльями дверные косяки. Присмотрелась: крылья исчезли. Совсем. Только два массивных бугра под тканью рубашки напоминали о том, что они всё ещё там.

— Ты научился их прятать, — сказала я удивлённо.

— Да. Это оказалось... как сжимать мышцу, которой раньше не пользовался. Трудно объяснить.

— А вес?

— Вес остался. Прости. Пол пока ещё скрипит.

Но стулья он больше не ломал. И вилки тоже. Даже научился мыть посуду, не разбивая тарелки. Правда, однажды перепутал соль с сахаром, и чай получился совершенно несъедобным, но это были мелочи.

Вечером пятого дня после начала нашего пари я вышла из душа, смывая усталость после очередного вызова и застала Тристана на кухне. Он стоял у плиты, низко наклонив голову, и что-то сосредоточенно помешивал в кастрюле. На столе уже стояли две тарелки. Скатерть была постелена кривовато, но лежала. Вилки располагались почти ровно.

— Что это? — спросила я, снимая плащ.

— Ужин, — ответил он, не оборачиваясь. — Ты весь день работала. Я подумал, что ты устала и голодна.

Я заглянула в кастрюлю. Там было что-то, отдалённо напоминающее овощное рагу. Возможно. Картошка была нарезана неровными кусками, морковь, кажется, вообще забыли почистить, а количество соли предстояло выяснить опытным путём.

— Ты умеешь готовить? — спросила я.

— Я стараюсь научиться. Ты же сама сказала: я должен научиться жить в этом мире. Это часть жизни.

Я села за стол. Он поставил передо мной тарелку и замер, ожидая вердикта.

Я попробовала. Картошка была чуть сыровата. Морковь хрустела. Соли было в два раза больше, чем нужно. Но это было горячее блюдо, приготовленное специально для меня.

— Вкусно, — сказала я.

— Ты врёшь, — отозвался он спокойно. — Я же чувствую.

— Ты слышишь ложь, Но тут не только она. Ещё... — я запнулась, подбирая слово. — Благодарность.

Он сел напротив. Мы ели молча, и в тишине кухни было что-то уютное. Я смотрела на него, горгулью, которая училась готовить, прятать крылья и улыбаться вместе со мной, — и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Медленно, неохотно, но оттаивает.

— Знаешь, — сказала я, доедая, — кажется, твоё пари сработало. Я сегодня улыбнулась клиентке, и она не убежала.

— Я знаю. Сам видел.

— Ты следил за мной?

— Это моя работа.

— Твоя работа — охранять, а не следить.

— Охранять — значит внимательно наблюдать. Не отвлекайся, ешь. Картошка остывает.

Я усмехнулась — на этот раз искренне, без всякого усилия, — и потянулась за хлебом.

— Тристан?

— Да?

— Спасибо. За ужин.

Он не ответил. Но золотистые прожилки на его груди на мгновение вспыхнули ярче, и я могла поклясться, что уголки его губ дрогнули в ответной улыбке. Я подумала, что в этом угрюмом горгульи больше человечного, чем во мне самой.

Глава 8. Коготь и серп

В этот день заказ поступил под вечер. Я как раз допивала третью кружку кофе и размышляла, не пора ли мне варить четвёртую, когда телефон на столе завибрировал и оглушительно заорал похоронным маршем — рингтон я поставила ещё в колледже, из чувства чёрного юмора, и с тех пор не меняла.

— Алло?

— Госпожа некромант? — голос в трубке был низким, с хрипотцой, как у человека, который много лет срывал связки на галёрке. — Меня зовут Корнелиус Грейвз. Я директор театра «Старая сцена». Вы, говорят, работаете с... необычными случаями?

— Работаем, — ответила я, делая знак Тристану, чтобы он не шумел. Тот как раз пытался нарезать хлеб, и, судя по скрежету, нож снова проигрывал битву с буханкой. — Что за случай?

— У нас завелась тварь. Не призрак, не дух неупокоенный. Что-то другое. Оно прячется за кулисами, портит декорации, пугает актёров. Позавчера упала софита — к счастью, никто не пострадал, но наш осветитель клянётся, что её кто-то толкнул. А вчера... — он запнулся. — Вчера наша примадонна, госпожа Лилиан, вышла на поклон в пустом зале и услышала аплодисменты. Сотни невидимых ладоней. Они хлопали из темноты.

— Весёленький у вас театр, — заметила я.

— Вы не понимаете. Госпожа Лилиан после этого не может говорить. Совсем. Сидит в гримёрной и только открывает рот, как рыба. Лекарь сказал, что это нервное, но я-то знаю: это оно. То, что живёт в театре. Оно украло её голос.

Я переглянулась с Тристаном. Он уже отложил нож и слушал, наклонив голову. Золотистые глаза мерцали в полумраке кухни.

— Мы берёмся, — сказала я. — Завтра утром начнём. Готовьте доступ за кулисы и не пускайте туда никого, пока мы не закончим.

— Благодарю! — выдохнул Грейвз. — Вы даже не представляете, сколько театров закрылось из-за таких вот... происшествий. Мы не можем потерять сцену.

— Не закроетесь, — пообещала я и положила трубку.

Тристан молча смотрел на меня. Его лицо с мягкими чертами и только лёгким сероватым оттенком кожи, было серьёзным.

— Что ты знаешь о таких сущностях? — спросил он.

— Не так уж много. Это не дух в привычном смысле. Скорее, эгрегор — сгусток эмоций, которые накопились в стенах театра за десятилетия. Страх, зависть, разочарование, боль. Если дать ему время, он становится голодным.

— Он опасен.

— Ещё как. Но у нас есть ты.

Он кивнул. Я видела, как за его спиной чуть шевельнулись крылья, всё ещё спрятанные, но готовые развернуться в любой момент.

---

Театр «Старая сцена» оказался зданием, которое помнило ещё позапрошлый век. Тёмный кирпич, увитый плющом, узкие окна-арки, массивные дубовые двери с бронзовыми ручками в виде театральных масок. Маска комедии на левой створке улыбалась — жутковато, до мурашек. Маска трагедии на правой плакала.