Я могла оставить его так.

Уйти, закрыть дверь, никогда не возвращаться в этот зал. Через год, десять лет и сто — он всё так же стоял бы здесь, запертый в камне, безумный от одиночества. Это была бы месть. Абсолютная.

— Я могу освободить его, — сказала я.

Тристан шагнул ближе. Его шаги были тяжёлыми, но уже твёрдыми.

— Освободить?

— Провести ритуал. Истинная смерть. — Я коснулась пальцами холодного каменного лба. — Он заперт, но ещё жив. Если я отпущу его душу, это будет не убийство. Милосердие.

Тристан молчал. Я знала, о чём он думает. Он провёл в камне триста лет. И знал, каково это.

— Ты хочешь подарить ему покой? — спросил он наконец. — После всего, что он сделал?

— Я хочу не быть такой, как он. — Я повернулась к Тристану. — Он убил моих родителей. Разрушил твою жизнь. Он пытался убить меня. Если я оставлю его гнить в камне, я стану им. Я не хочу им становиться.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.

— Делай, как считаешь правильным.

Я закрыла глаза.

Ритуал освобождения души не сложен технически — любой некромант изучает его на первом году обучения. Но одно дело практиковаться на мышах в лаборатории, и совсем другое — стоять перед человеком, который убил твою семью, и дарить ему лёгкую смерть.

Я положила обе ладони на каменную грудь Варрена. Холод. Тишина. Где-то глубоко под каменной коркой — слабое, едва различимое биение жизни. Я зачерпнула силы — не из родового источника, не из заёмной магии, а из себя самой. Из того самого места, где копилась ярость все эти годы.

И отпустила.

Слова ритуала сорвались с губ, как птицы. Камень под моими пальцами потеплел. Внутри статуи что-то дрогнуло — и погасло. Сознание Варрена, запертое в каменной клетке, высвободилось и растаяло, как дым.

Статуя перестала быть живой. Теперь это был просто камень.

Я открыла глаза и опустила руки. Меня трясло.

— Всё, — сказала я. — Он мёртв. По-настоящему.

Тристан подошёл и встал рядом. Его ладонь легла на моё плечо.

— Ты поступила человечно.

— Я знаю. Но легче от этого не становится.

— Не так скоро.

Мы стояли в тишине. Огонь в камине почти погас, ветер за окном стих. А потом я почувствовала это.

Тёплая волна прошла сквозь меня — от макушки до пяток, — и стены поместья отозвались низким, почти неслышным гулом. Печати, дремавшие на старых балках, вспыхнули одна за другой мягким золотистым светом. Замок вздохнул, как человек, проснувшийся после долгого сна.

— Что это? — прошептала я.

— Поместье признало тебя, — голос Тристана звучал странно — в нём были и радость, и печаль одновременно. — Род Элен вернулся. Настоящий наследник занял своё место.

Я огляделась. Зал больше не казался чужим. Стены, которые час назад давили холодом, теперь дышали теплом. Старые портреты в галерее — я знала это, хотя не видела их отсюда — выпрямились на стенах. Розы в саду, должно быть, пустили новые побеги.

— Теперь ты хозяйка, — сказал Тристан.

Я повернулась к нему.

— Мы хозяева. Этот дом — он и твой тоже. Ты строил его. Защищал. Ты провёл в его саду триста лет.

Он ничего не ответил. Просто смотрел на меня своими золотистыми глазами — усталыми, но больше не мрачными.

— Идём, — сказала я. — Нужно найти комнату, где ты сможешь восстановиться. И где есть что-нибудь мраморное на ужин.

Он фыркнул.

— Ты не можешь без подарков, да?

— Прости. Оно само.

Я взяла его под руку, и мы вышли из зала. За нашими спинами статуя Варрена осталась стоять у камина — пустой камень, из которого ушла душа. Я не оглянулась.

Глава 15. Эхо в стенах

Прошёл месяц с тех пор, как поместье признало меня хозяйкой. Тридцать один день, если быть точной, я считала. За это время я успела вычистить восточное крыло, разобрать архивы в библиотеке, восстановить защитные заклинания на воротах и призвать духов предков, чтобы сообщить им, что потомок рода жив и снова правит. Я спала по четыре часа в сутки, забывала обедать и разговаривала со скелетами чаще, чем с живыми людьми.

Тристан помогал чем мог. Он знал поместье вдоль и поперёк и помнил каждую трещину в кладке, каждый скрытый ход, забытую комнату, которую я пропустила. Без него я бы возилась с восстановлением полгода. С ним мы справились за месяц.

Но я видела, как ему плохо.

Он старался не подавать виду. Двигался бесшумно, говорил ровно, не жаловался. Но я замечала, как он избегает касаться стен. В старом доме, сложенном из дикого камня, это было почти невозможно — и всё же он умудрялся. Проходил сквозь дверные проёмы, не задевая косяков. Не опирался на подоконники, когда смотрел в сад. Не прислонялся к каминной полке. Его ладони всегда были прижаты к бокам или скрещены на груди, как будто он боялся случайного прикосновения.

Сначала я думала, что это пройдёт. Что каменная память, которую он так долго не мог применить в городе, успокоится, насытится, перестанет мучить его. Но проходила неделя за неделей, а ему становилось только хуже.

Однажды я застала его в галерее. Он стоял перед портретом Элен — тем самым дагерротипом, который мы нашли в дневнике, только теперь в полный рост, в золочёной раме. Портрет повесили ещё при Варрене, и я не стала его снимать. Элен смотрела с холста мягко, с лёгкой улыбкой, и в её глазах было что-то, чего я не находила в зеркале.

Тристан стоял, опустив руки, и просто смотрел.

Я хотела подойти. Хотела сказать что-нибудь — лёгкое, саркастичное, что-нибудь в моём обычном стиле. Но не смогла. Развернулась и ушла, не выдав себя ни звуком.

В ту ночь разразилась гроза.

Я лежала в постели, глядя, как молнии расчерчивают небо за окном, и слушала, как дождь хлещет по стёклам. Поместье гудело, как старый корабль в шторм. Я почти задремала, когда дверь спальни открылась.

Тристан вошёл бесшумно — тень на фоне вспышек молний. Его глаза горели золотом, но взгляд был отсутствующий, устремлённый куда-то мимо меня, сквозь меня, в прошлое.

— Элен, — прошептал он. — Прости меня. Я не должен был сомневаться. Я должен был понять...

Я села в постели. Сердце ударило в рёбра — раз, другой, третий.

— Тристан.

Он не услышал. Сделал ещё шаг, протянул руку — и замер, глядя на меня так, будто видел кого-то другого.

— Тристан! — я повысила голос. — Это я. Илона.

Он моргнул. Золото в глазах дрогнуло, потускнело, сменилось растерянностью — и болью.

— Илона... — его голос был хриплым, чужим. — Я... прости. Я не...

— Уходи.

Слово сорвалось с губ раньше, чем я успела подумать. На самом деле, я не хотела, чтобы он уходил. Я хотела, чтобы он остался, объяснил, сказал что-нибудь, что сотрёт этот шёпот из моей памяти. Но вместо этого я сказала:

— Уходи, Тристан. Пожалуйста.

Он вышел. Дверь закрылась так же бесшумно, как открылась. Я осталась одна в темноте, под грохот грозы, и впервые за много лет мне захотелось заплакать.

Но я не заплакала. Я встала, собрала подушку и одеяло и ушла в другую комнату — маленькую гостевую спальню в конце коридора, где не было портретов, воспоминаний и теней прошлого.

Утром я спустилась на кухню.

Тристан уже был там. Он стоял у плиты и варил кофе. В джезве — я научила его две недели назад, и он с тех пор практиковался с завидным упорством. Кофе у него получался неплохой, хотя пенку он всё ещё поднимал не с первого раза.

— Я больше не люблю Элен, — сказал он, не оборачиваясь.

Я замерла в дверях.

— Доброе утро, — сказала я. — Кофе готов?

— Почти. — Он снял джезву с огня, разлил густую чёрную жидкость по чашкам и только потом повернулся. — Я скорблю. Не по ней. По трём векам лжи. По тому, что я мог бы спасти её, если бы не ослеп от ревности. По тому, что я слышал её плач триста лет и считал, что она его заслужила.

Он протянул мне чашку. Я взяла. Наши пальцы не соприкоснулись.

— Мне жаль, — сказала я. — Но я не она.