Первое донесение пришло через час. Северный клин прорвал немецкое охранение и втягивался в прорыв — танки шли, пехота за ними, потерь пока немного, темп держат. Через сорок минут — южный: то же, прорвались, идут. Кирпонос отмечал на карте продвижение красным карандашом, передвигая острия стрел всё дальше за город, и считал про себя километры и часы, и выходило, что если так пойдёт и дальше, если немец не успеет, если дороги выдержат и горючего хватит, — клинья сомкнутся к исходу вторых суток. В срок. Едва-едва, но в срок.

— Идут, Тупиков, — сказал он, не отрываясь от карты. — Пока идут.

— Идут, — согласился начштаба. — И он тоже сейчас уже идёт. Только в другую сторону.

Нечаев замыкал кольца всю войну и давно понял про них одну невесёлую вещь: радость замкнутого кольца коротка, как вспышка, потому что почти всегда внутри оказывается меньше, чем думал.

Впервые он замкнул кольцо ещё под Шкловом, в сорок первом, и помнил тот восторг — молодой, полный, незамутнённый: он перерезал дорогу, доложил наверх три слова, которыми гордился потом не один месяц, — «кольцо замкнуто, дорога перекрыта, жду приказ», — и был уверен, что совершил большое дело. А потом оказалось, что в кольце сидит не то, на что рассчитывали, что главное немец увёл заранее, и большое дело съёжилось до среднего. С тех пор он замкнул их с десяток, этих колец, и каждый раз восторг был всё короче, а трезвость всё длиннее, пока не осталась одна трезвость. Теперь он шёл замыкать очередное и заранее знал, что внутри будет пусто или почти пусто, потому что против них стояли люди, которые в мешках не сидят.

Его бригаде досталось острие северного клина.

Это была честь и это была плата за честь. Острие клина идёт первым, прорывает, рвётся вперёд, не оглядываясь на фланги, и потому острие первым же и подставляется — под фланговый удар, под отсечение, под всё то, чем умный враг отвечает на глубокий прорыв. Нечаев это знал и шёл всё равно, потому что был кадровый танкист, а кадровый танкист на острие клина — это как хирург за операционным столом: страшно, но это твоё место, и больше некому.

Они пошли в половине шестого, за артиллерийским валом, в серой мокрой мгле. Острие вёл Нечаев на своей тридцатьчетвёрке — новой, челябинской, с литой башней и длинной пушкой, ещё пахнущей под грязью заводской краской. За ним шла бригада, и бригада эта давно перестала быть тем однообразным табуном тридцатьчетвёрок, каким он водил её в начале войны. Теперь это было пёстрое, сборное хозяйство, какое и составляет настоящий танковый кулак к третьему году войны. Впереди, в остриё, — Т-34, средние, рабочая лошадь прорыва. По бокам, щупая фланги, юркали лёгкие Т-70, двое, разведка и охранение, — машины слабые, картонные против пушки, но быстрые и зоркие, годные высмотреть засаду прежде, чем в неё влезут тяжёлые. Сзади, во втором эшелоне, ползли самоходки, батарея новеньких СУ-85, длинноствольных истребителей, пришедших в войска только этим летом: их берегли для немецких засад, для тех окопанных пушек, что встречают клин в лоб, и наводили на цель не с ходу, как танк, а с короткой остановки, бья наверняка. И позади всех, тяжело, лязгая, отставая на подъёмах, шли два КВ — старые, медлительные, но с такой бронёй, что их держали на крайний случай, для взлома того узла, который не возьмёшь иначе. Был в бригаде и приданный взвод ленд-лизовских «Валентайнов» — низких, тесных английских коробок, которые танкисты не любили за тихоходность и хвалили за надёжный мотор; их пустили в боевое охранение, не доверяя им острия.

Это пёстрое соединение — средние, лёгкие, самоходки, тяжёлые, чужие английские — Нечаев и вёл по дуге в обход спящего города, и каждой машине было своё место в общем замысле, и в этой разноголосице брони, собранной с трёх заводов и двух материков, и состояла теперь сила танкового клина, какой не было у него в сорок первом, когда он шёл одними тридцатьчетвёрками и нёс от этого лишние потери. Прорвали немецкое охранение в первый же час, как и докладывали потом наверх, и втянулись в прорыв, и пошли на северо-запад, туда, где за Кировоградом надо было сомкнуться с южным клином и завязать петлю.

Гнали. Нечаев гнал свою бригаду, как не гнал никогда, потому что сверху спустили срок, не объяснив, как водится, откуда срок, и срок этот переводился для Нечаева в одно простое требование: быстрее. Быстрее идти, быстрее прорывать, быстрее замыкать, потому что если не успеешь к числу, то всё, что ты не успел, придётся брать потом, дорого, через перемирие и политику, которых Нечаев не понимал и понимать не хотел. Его дело было — успеть. И он гнал.

Дуга была длинная — обходить город приходилось широко, чтобы не упереться в его оборону, и километры наматывались под гусеницы, а горючее таяло, и Нечаев на каждой остановке считал баки и материл интендантов, отставших с заправщиками, и снова гнал. Немец на пути попадался — заслоны, отдельные орудия, окопанные группы, — но это были именно заслоны, прикрытие, а не оборона: они огрызались, выбивали у Нечаева то один танк, то другой, и отходили, не цепляясь насмерть. Один такой заслон, у переезда, огрызнулся всерьёз — пара противотанковых пушек, врытых грамотно, ударила по головным тридцатьчетвёркам, и одна сразу встала, задымив. Нечаев не полез в лоб, как лез бы в сорок первом. Он отвёл средние за бугор, выкатил две СУ-85, и самоходки с короткой остановки, не подставляясь, сняли немецкие пушки одну за другой — длинная восемьдесятпятка била дальше и точнее, чем брал немец, и в этом был весь смысл таскать их за клином. А раз, у крепкого хутора, где немец засел в каменных постройках и средние не могли его выковырять, Нечаев пустил вперёд оба КВ — и тяжёлые, неуязвимые для тех пушчонок, что были у заслона, просто вошли в хутор и проломили его, проутюжив то, что не брала пушка тридцатьчетвёрки. Каждой машине нашлась работа по её природе, и оттого клин шёл, теряя меньше, чем терял бы клин однородный.

И по тому, как немец отходил — грамотно, не бросая орудий, забирая раненых, отскакивая на следующий рубеж, — Нечаев читал то, что и так знал наперёд: немец не держится. Немец прикрывается. Немец уже уходит, и эти заслоны оставлены не остановить русский клин, а только задержать, выгадать главным силам часы на отход.

— Утекает, — сказал он по рации командиру головного батальона, когда очередной заслон отскочил, оставив горящую пушку и двух убитых. — Чуешь, Степан? Утекает гад. Заслоны жидкие, дерутся вполсилы, только чтоб нас придержать. Главное он уже выводит. Жми. Жми, пока не поздно, может, хвост ему прищемим.

И они жали. Но чем дальше они шли по своей дуге, тем яснее становилось Нечаеву, что прищемить не выйдет, что Тупиков, и Кирпонос, и он сам, все, кто знал немца не первый год, были правы в своём невесёлом предвидении: они опаздывают. Не на сутки и не на часы — может, всего на несколько часов, но опаздывают. Немец начал отход раньше, чем они обозначили клинья, — видно, и впрямь догадался загодя, по одним приготовлениям, по сосредоточению, по тому неуловимому, что выдаёт замысел опытному глазу прежде, чем замысел осуществлён. Он не стал ждать, пока его обозначат. Он начал выскальзывать заранее, и теперь, когда русские клинья только тянулись к смыканию, главные его силы были уже на марше, уже вытекали из города на запад по той самой дороге, которую Нечаев должен был перерезать и к которой ещё не вышел.

К исходу первых суток северный клин прошёл больше половины дуги. Нечаев потерял шесть танков — три сожжёнными, три по поломкам, обычная убыль глубокого рейда, — и гнал оставшиеся дальше, в ночь, без сна, потому что срок не давал спать. Связь с южным клином держалась с перебоями: те тоже шли, тоже опаздывали, тоже грызли заслоны и считали горючее. Две стрелы тянулись навстречу друг другу за городом, и место, где им надо было сомкнуться, приближалось, но приближалось слишком медленно, и Нечаев всем нутром чувствовал, что когда они наконец сомкнутся, замыкать будет уже нечего — петля захлестнётся на убегающем хвосте, а тело уйдёт.