— Ещё одно, товарищ Сталин, — сказал Молотов уже у двери. — Японская тема. До нас дошло — через те же нейтральные каналы, обрывками, — что между Берлином и Токио идёт какой-то торг. Японцы чем-то недовольны, требуют от немцев чего-то, чего немцы не дают, и немцы будто бы откупаются — поставками, техникой. Подробностей нет, одни тени. Но сам факт торга, сам факт японского недовольства немцами — это в нашу пользу. Разлад в их лагере нам на руку. Я распорядился присматривать за этой темой плотнее. Если там трещина — её стоит знать.

— Присматривайте, — сказал Волков. — Всякая трещина у врага — наша прибыль. Но не лезьте туда руками, не спугните. Просто знайте. Знание про чужой разлад иногда дороже самого разлада.

Молотов вышел. Волков остался один и подошёл к окну, за которым лежал привычный кремлёвский вечер.

Он думал о том, как странно устроена эта война на её верхнем этаже, в столицах, в кабинетах, в шифровках нейтральных посредников. Внизу, на фронте, всё было просто и страшно: люди убивали людей за землю. А здесь, наверху, шла другая война — бесшумная, без крови, война расчётов, страхов, тайных желаний, где каждый игрок вёл свою линию, боялся своего, выгадывал своё, и где союзник мог тайно желать тебе не слишком большой победы, а враг врага мог стать орудием против врага. Здесь не было прямых линий. Здесь все были связаны со всеми нитями интересов, и потянув за одну, ты приводил в движение десяток других, в столицах, о которых и не думал.

И посреди этой паутины сидел он — человек, знавший то, чего не знал ни один из игроков. Они все играли в свою сложную, многоходовую игру, считая фигуры, плетя союзы, страшась друг друга, — и ни один из них не знал, что вся их доска, со всеми её тонкими комбинациями, доживает последние ходы. Они играли всерьёз, эти умные, искушённые люди, отдавая игре весь свой ум, — и были все вместе слепы перед тем единственным, что видел он один.

Он отвернулся от окна и вернулся к столу. Всё шло как надо — само, без понуканий. Нейтралы склонялись к нему, англичане боялись его, немцы тянули от безнадёжности, японцы давили на немцев. Каждый вёл свою линию, выгадывал своё — и все вместе, не ведая того, выгадывали ему то единственное, что ему было нужно. Время.

Он придвинул следующую папку. Война наверху шла своим бесшумным чередом, и в ней, как и в той, что внизу, всё пока складывалось в его пользу.

Курчатов пришёл с докладом под вечер, и Волков по одному его лицу понял, что доклад будет из тех, что меняют не положение дел, а самый их ход.

Он научился читать этого человека за годы их работы. Курчатов не умел скрывать главного — борода и усталость прятали многое, но не глаза, а глаза сегодня горели тем особым, сдержанным огнём, какой бывает у человека, принёсшего весть, в которую ему самому ещё страшно поверить. Он сел, разложил бумаги, которых Волков всё равно не стал бы читать, и Волков остановил его прежде, чем тот начал.

— Игорь Васильевич. Условимся сразу, как всегда. Мне не нужна ваша наука — я в ней не понимаю и притворяться не стану. Мне нужно одно слово. Срок. Когда. Вот про когда и говорите. Про то, как, рассказывайте тем, кто способен разобрать формулы. Я решаю не по формулам. Я решаю по сроку.

Курчатов усмехнулся в бороду. Он знал эту манеру и, кажется, ценил её — она избавляла от мучительной необходимости переводить непереводимое для того, кто всё равно примет решение не по существу, а по дате.

— Хорошо, товарищ Сталин. Про срок. — Он собрался, и видно было, что подходит к тому, ради чего пришёл. — В мае, когда всё только пошло, я называл вам сорок пятый год, сорок шестой. Я был осторожен. В нашем деле обещать легко, отвечать тяжело, и я никогда не называю срок, в котором не уверен.

— Помню, — сказал Волков. — Сорок пятый, сорок шестой. И что теперь?

— Теперь я пересчитал. — Курчатов помолчал. — Не я один — мы все, всей группой, по многу раз, потому что в такое страшно поверить и стыдно ошибиться. И выходит у нас раз за разом одно и то же. Изделие будет готово к концу сорок четвёртого года. Не к сорок пятому. К концу сорок четвёртого.

Волков молчал. Он ждал этих слов — и всё равно, услышав их вслух, почувствовал, как что-то сдвинулось в груди, тяжело и необратимо, словно сошёл с места огромный груз, который он давно держал на весу.

Конец сорок четвёртого. Год с небольшим.

Он привык носить срок в себе как далёкую, расплывчатую точку, к которой надо дотянуть, — и точка эта вдруг придвинулась, обрела край, стала почти осязаемой. Год с небольшим войны. Год дожить, дотянуть, не проиграть и не дать ей кончиться раньше времени. А потом на стол ляжет то, после чего вся прежняя арифметика войны — все Кировограды, все Буги, все дивизии и рубежи — потеряет вес.

Он поймал себя на том, что не испытывает радости, какую полагалось бы испытать. Вместо радости пришла тяжесть — та особая тяжесть, что наваливается на человека, когда мечта из далёкой и безопасной вдруг становится близкой и требующей. Пока срок был «сорок пятый или шестой», он жил в нём как в тумане — где-то там, не сегодня, можно не думать каждый день. Теперь туман рассеялся, открылась дата, и вместе с датой пришла ответственность за неё: довести, доползти, не оступиться на этом последнем году с небольшим, который вдруг стал самым важным годом не только этой войны, но, может, и всего века. Радоваться было нечему. Радоваться будут потом, если доживут. Сейчас надо было считать.

— Почему раньше? — спросил он. — Вы были осторожны, вы зря осторожным не бываете. Что переменилось, что вы сбрасываете целый год, а то и два? Я должен это понимать — не науку, а почему я могу вам верить.

— Переменилось три вещи, товарищ Сталин, и все три — ваши, не мои. — Курчатов говорил теперь увереннее, словно сам себя проверяя вслух. — Первое: вы дали нам всё и без очереди. В обычное время мы выпрашивали бы фонды, ждали станков, стояли бы в череди за людьми и металлом. Я не жду ничего. Скажу слово — назавтра есть. Это само по себе режет годы. Второе: люди. Тот список, что вы подписали, — двести человек, снятых с фронта, лучшие умы страны, собранные в одном месте. Такой плотности не было нигде и никогда, и каждый работает, как работает только тот, кто знает, что незаменим. Третье, и это главное. — Он помедлил, подбирая слова. — Обычно в новом деле половину времени теряешь на страх. Идёшь ощупью, проверяешь каждый шаг по десять раз, боишься ступить не туда, потому что не знаешь, есть ли впереди дно. А мы идём так, будто знаем, что дно есть. Будто кто-то прошёл здесь до нас и оставил зарубки: сюда не бойся, тут глубоко, а сюда не суйся — тупик. Откуда у меня эта уверенность, я порой и сам не пойму. Но она есть, и она гонит нас вдвое быстрее.

Волков слушал, не меняясь в лице. Он-то знал, откуда у Курчатова эти зарубки на незнакомой тропе. Он сам их и расставил — намёком, обронённым вовремя словом, осторожным «не туда» или «попробуйте здесь», сказанным так, чтобы не выдать, что знает наперёд. Курчатов принимал это за научное чутьё, за везение, за собственную догадку — и не подозревал, что идёт по тропе, которую ему втайне разметил человек, видевший её конец. Это и было то ускорение, которого Курчатов не мог назвать, потому что не знал его природы: чужая память о будущем, переодетая в удачу.

— Вы уверены? — спросил Волков тихо. — Понимаете, что я с этого срока буду строить всё? Всю войну. Если вы ошиблись — ошибусь и я, и моя ошибка будет стоить такого, чего вам лучше не знать.

— Понимаю, товарищ Сталин. Потому и считал десять раз, прежде чем прийти. В науке не клянутся, в ней доказывают. Но если меня заставить поклясться — вот вам моё слово: к концу сорок четвёртого, если не случится того, чего предвидеть нельзя, изделие будет. Я не обещаю день. Я обещаю год.

Волков смотрел на него — на бороду, на ввалившиеся глаза, на человека, который годами не знал ни сна, ни покоя, чтобы дать ему сейчас эту дату. И поверил. Не бумаге, которую тот разложил и которую Волков так и не тронул, — человеку. Тому, что видел сам, своими глазами: измождённое лицо, за которым стояли годы честного, нечеловеческого труда, и спокойную, не подделываемую уверенность.