Шарфе говорил ровно, без пауз, без раскаяния и без бравады. Как говорят люди, составляющие рапорт после проигранной операции: вот замысел, вот исполнение, вот результат. Результат отрицательный. Потери полные.

Бойнебург слушал. Не перебивал. Не давил. Задавал вопросы короткие, точные, по существу. Они делали одну работу: восстанавливали хронологию. Один вёл допрос, другой давал показания, и разница между ними была только в этом. Оба знали, что разница в другом, и оба молчали.

К полуночи Шарфе рассказал всё. Хронологию встреч. Распределение ролей. Суммы Бруннера. Текст обращения, которое Вебер должен был передать по радио. Маршрут отхода: Гамбург, пароход в Стокгольм, дальше через Швецию в Швейцарию, где жена Бруннера уже ждала с деньгами. Маршрут был один на всех, но воспользоваться им успел только Шарфе, и не успел.

Оставался один вопрос. Бойнебург задал его в двенадцать тридцать, когда за стеной Циммерман перевернула четвёртую страницу протокола.

— Хальдерсбург должен был положить папку рядом с креслом канцлера.

— Да.

— Бек должен был быть в центре поражения.

— Да. Папка содержала около трёх килограммов взрывчатки. При подрыве на расстоянии метра — гарантированное поражение. Хальдерсбург сел через два стула от Бека. Папку положил на пол, между своим стулом и стулом Кейтеля. До Бека было около двух метров. Мы рассчитывали, что этого хватит.

— Не хватило.

— Не хватило. Бек вышел из кабинета за четыре минуты до взрыва. Вместо него погибли Тресков и Шахт.

Тишина.

— Вы понимали, что они могут погибнуть?

— Мы понимали, что погибнут те, кто окажется рядом с папкой. Мы рассчитывали, что это будет Бек. Тресков и Шахт — случайность. Хальдерсбург не мог контролировать, кто останется в кабинете после того, как Бек выйдет. Если бы Бек не вышел — они бы тоже погибли, но вместе с ним, и это имело бы смысл. А так — нет.

Шарфе замолчал. Потом добавил, тише:

— Бек вышел, потому что вы его вывели. Я видел протоколы с описанием последовательности. Вы подошли к нему, сказали что-то на ухо. Он встал и объявил перерыв. Через четыре минуты — взрыв.

— Откуда у вас протоколы?

— У меня нет протоколов. Мне рассказал фельджандарм по дороге из Гамбурга. Он знал эту историю в общих чертах. Её все знают в общих чертах. Берлинская полиция, армейский штаб, караульная служба. Слухи расходятся за сутки, даже когда газеты молчат.

Шарфе посмотрел на Бойнебурга. Впервые за весь допрос, не как на следователя, а как на человека.

— Вы были единственным, кого мы не учли. Мы знали состав совещания. Мы знали рассадку. Мы знали, что Бек сидит во главе стола. Мы не знали, что рядом с ним стоит человек, который умеет считать минуты.

Бойнебург не ответил.

Он закрыл папку. Встал. Стул отъехал по каменному полу с коротким скрипом. Вышел из кабинета, не сказав ни слова. В коридоре остановился, прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Стоял так секунд двадцать.

Потом открыл дверь смежного кабинета. Циммерман сидела над протоколом, рука с карандашом застыла на полуслове.

— Всё. Протокол — утром мне на стол. Арестованного в камеру. Кормить, не допрашивать.

— Слушаюсь, господин полковник.

Бойнебург пошёл к выходу. На лестнице достал часы: ноль сорок пять. До звонка дежурного по узлу связи оставалось четыре часа пятнадцать минут. Он подумал, что за эти четыре часа можно поспать, и подумал, что не заснёт, и оказался прав.

Церковь гарнизонная, на Нойе-Грюнштрассе, маленькая, кирпичная, с узкими окнами и деревянными скамьями, отполированными десятилетиями солдатских шинелей. Людей было двадцать семь. Бойнебург стоял у двери и считал, потому что считать было его работой, и потому что считать было легче, чем слушать.

Бек стоял в первом ряду. Правая рука в повязке, на перевязи, мундир наброшен на плечи, застегнуть не получалось, левая рука не дотягивалась до верхних пуговиц, а просить камердинера Хайнца он не стал. Плечо болело. Старое, четырнадцатого года, осколок, который военный хирург в полевом госпитале на Марне достал не весь, потому что оставшийся кусочек сидел слишком близко к суставу. И новое, девятнадцатого августа. Одно и то же место, как будто тело помнит, где его уже пробивали, и подставляет туда снова.

Вдова Трескова сидела на скамье слева, прямая, в чёрном платье без украшений. Рядом с ней сидела дочь, семнадцати лет, похожая на отца подбородком и тем, как держала голову. Вдова не плакала. Дочь тоже. Бек подумал, что Хеннинг вырастил дочь по своему образцу, и от этой мысли стало тяжелее, чем от всего остального.

Священник говорил недолго. Бек слушал и не слышал, потому что священник не знал Трескова и говорил те слова, которые говорят, когда не знают человека: долг, отечество, жертва. Тресков не любил слово «жертва». Он говорил: «потери». Потери — арифметика. Жертва — театр.

Потом встал Гальдер.

Гальдер выжил. Левое ухо не слышало, правая сторона лица была в мелких шрамах от осколков штукатурки, и стоять ровно он мог только держась за что-нибудь. Сейчас он держался за спинку скамьи, левой рукой, и говорил негромко, пятью предложениями.

— Хеннинг фон Тресков был лучшим начальником штаба, которого я знал. Он хотел на фронт. Просился трижды за последний месяц. Его не пустили. И я не возразил.

Поднял правую руку, как будто хотел сказать ещё что-то. Опустил. Сел. Скамья скрипнула.

Бек подошёл к гробу. Стоял перед ним, не касаясь, не говоря. Дуб, латунные ручки, венок из еловых веток без ленты, потому что Бек просил без ленты, потому что на ленте нужно что-то написать, а он не знал что. «От канцлера» казённо. «От друга» неправда, они не были друзьями, они были чем-то большим и чем-то меньшим одновременно: начальником и подчинённым, которые доверяли друг другу полностью.

Постоял. Повернулся. Ушёл.

Шахта хоронили вчера. На кладбище в Далеме, среди старых лип, в семейном склепе, который Шахт купил в двадцать восьмом году, когда был президентом Рейхсбанка и когда покупка семейного склепа казалась делом разумным и своевременным. Бек был. Народу было меньше, чем у Трескова: четырнадцать человек. Вдова стояла прямо, не плакала. Шахт не одобрил бы.

Официальная версия: взрыв газовой магистрали при ремонтных работах в правительственном здании. Двое погибших. Несчастный случай. Газовая служба Берлина выпустила коммюнике. Две газеты напечатали заметки на третьей странице, между прогнозом погоды и расписанием перебоев в водоснабжении. Радио промолчало.

Все знали, что это ложь. Берлин город, в котором слухи движутся быстрее газет. Караульные рассказали жёнам, жёны рассказали соседкам, соседки рассказали продавщицам в булочных, и через трое суток каждый лавочник на Курфюрстендамм знал, что в канцелярии что-то взорвалось и что Тресков погиб. Имя Хальдерсбурга не звучало: Бойнебург позаботился. Но слово «покушение» ходило по городу тихо, как сквозняк, которого не видно, но от которого задувает свечи.

Бек знал. Бек решил: пусть ходит. Опровергать значит подтверждать. Молчание удержит слух на уровне шёпота. Шёпот растворится. Газовая магистраль останется в архивах, и через десять лет никто не вспомнит, была ли она на самом деле.

Двадцать восьмого августа, через девять дней после взрыва, Бек вернулся в канцелярию.

Хайнц привёз его в «Хорьхе», том самом «Хорьхе», в котором Бойнебург возил его через Тиргартен и Шарлоттенбург восемнадцать дней назад, когда плечо болело только от погоды. За рулём сидел не Бойнебург: тот был на Бендлерштрассе, заканчивал дела. За рулём сидел новый водитель, фамилию которого Бек ещё не запомнил.

Он вошёл через боковой подъезд. Караул удвоен, четверо вместо двоих. Козырнули. Бек кивнул левой стороной головы, потому что правое ухо всё ещё было забинтовано, и кивать вправо было больно.

Коридор второго этажа. Тот самый коридор. Бек шёл по нему медленно, не потому что не мог быстрее, а потому что смотрел. Стены были заново оштукатурены и покрашены: Хайнц распорядился, пока Бек лежал в Шарите. Дверная коробка кабинета заседаний стояла новая, дубовая, ещё пахнущая лаком. Пол тоже заменили: паркетная ёлочка, светлее прежнего. На том месте, где стоял стул Хальдерсбурга, ничего не осталось. Паркет ровный, чистый, без следа.