— Сомкнуть успеем, Михаил Петрович, — сказал он медленно. — А вот замкнуть на войсках — не уверен. Вы же знаете, кто против нас. Это люди Бека, а люди Бека не сидят в мешке, ожидая, пока его завяжут. Они чуют петлю раньше, чем она затянулась. Помяните моё слово: как только мы обозначим клинья, как только немец поймёт, к чему идёт, он не станет цепляться за город. Он начнёт отход. Организованный, заблаговременный, грамотный — как они умеют с самого декабря сорок первого, с тех пор как этот их фельдмаршал сел наверху. Мы замкнём кольцо, а в кольце окажется не гарнизон, а арьергарды да брошенная техника. Главные силы уйдут. Мы возьмём город — но не возьмём войска.
Кирпонос знал, что Тупиков прав, и от этого было досадно. Вся война с Беком была такой — войной за пустые мешки. Бьёшь в кольцо, замыкаешь, торжествуешь — а внутри пусто, немец утёк, оставив тебе землю, но не армию. Так было под Смоленском, под Оршей, под Никополем. Противник разменивал пространство на войска: отдавал города, реки, области — но сохранял дивизии, и эти дивизии вставали на следующем рубеже, и всё начиналось сызнова. Это была умная война, бесконечная, война на истощение, в которой не бывало решительных разгромов, а было медленное, упорное выдавливание умного и неразбитого врага.
— Что ж, — сказал Кирпонос. — Возьмём хоть город. Город тоже нужен — и сам по себе, и как тот рубеж, к которому нам велено выйти к сроку. Войска бы взять вдобавок — но если уйдут, пусть уходят, не впервой. Главное — успеть к числу. Вот за это, Тупиков, я отвечаю головой, а не за то, сколько немцев останется в мешке. Москве нужен рубеж к сроку. Рубеж она получит.
Дальше пошла работа — та невидимая, неблагодарная штабная работа, из которой и состоит на девять десятых всякое сражение и которой не бывает в книгах про войну, потому что она некрасива. Расчёт горючего для танковых клиньев — хватит ли дойти по дугам, не встанут ли на полпути сухими. Подвоз снарядов — успеют ли эшелоны, не сорвётся ли подача в самый нужный час. Состояние дивизий — какая ещё может наступать, а какая выбита так, что её саму впору выводить. Дороги — выдержат ли осеннюю распутицу под гусеницами. Авиация — дадут ли погоду, прикроют ли клинья с воздуха или те пойдут открытыми под немецкими бомбами. Тысяча мелочей, каждая из которых могла сорвать всё, и каждую надо было предусмотреть, проверить, обеспечить — за те немногие дни, что отвело окно.
Кирпонос работал, как работал всегда, — въедливо, без сна, проверяя за подчинёнными до последней цифры, потому что знал: на войне губит не крупная ошибка, крупную заметят, а мелкая, пропущенная, та, на которую махнули рукой. Он гонял интендантов, тряс командиров корпусов, требовал докладов каждые два часа, и весь огромный механизм фронта медленно, со скрипом, разворачивался для последнего рывка к городу.
И всё это время в углу сознания у него стояло то самое чужое число. Срок. Он ловил себя на том, что думает о войне в непривычных категориях — не «когда позволит обстановка», а «успеем ли к числу». Это переворачивало всю его генеральскую науку. Его учили не спешить, беречь людей, ждать, когда созреет, бить наверняка. А теперь его гнали — и он гнал других, — потому что после числа нельзя, и он сам не до конца понимал, почему нельзя, и это незнание было хуже всего.
Один раз, поздно ночью, оставшись с Тупиковым, он позволил себе сказать то, чего не сказал бы при других.
— Не люблю я этого, Тупиков. Воевать по чужому будильнику. Всю жизнь воевал по своему разумению — когда готов, тогда и бью. А тут гонят к числу, и зачем гонят — не говорят. Будто я не командующий фронтом, а приказчик: велено к сроку — изволь к сроку, а почему к сроку — не твоё дело. И ведь чувствую — за этим числом что-то большое стои́т, больше Кировограда, больше всего моего фронта. Что-то, ради чего мои дивизии — разменная мелочь. И не узнаю никогда, ради чего я их положу под этот город на три дня раньше, чем положил бы по-человечески.
Тупиков, человек, видавший большую политику вблизи, в берлинских кабинетах, посмотрел на командующего с пониманием и грустью.
— А вы и не узнаете, Михаил Петрович, — сказал он тихо. — Такие числа не объясняют. Их спускают. Где-то наверху сидит человек, который видит всю доску, всю, целиком, как мы с вами никогда не увидим. И на этой доске наш Кировоград — клетка. Важная, нужная, но клетка. А он играет партию, в которой клеток сотни, и ходит так, чтобы выиграть всю, а не пожалеть одну. Я в Берлине пригляделся, как это делается наверху. Лучше не знать всей доски, Михаил Петрович. Нам с вами повезло, что не знаем. Нам ещё можно жалеть.
Кирпонос долго молчал после этих слов. Потом сказал:
— Может, и так. — И, помолчав ещё: — А всё-таки положу я их под город по чужому числу. И буду помнить, что по чужому. Это, Тупиков, единственное, что я могу, — помнить. Знать не дано, помочь не дано, отменить не дано. А помнить — дано. Вот и буду.
Он вернулся к карте. Стрелы тянулись навстречу друг другу, обнимая кружок города, и где-то на остриях этих стрел сейчас, в ночи, спали танкисты, которым на рассвете идти по дугам в обход, замыкать кольцо, гнаться с немцем наперегонки — кто быстрее, петля или те, кто из неё выскальзывает. А в самом кружке, в городе и под городом, спала пехота, которой брать слободу за слободой, дом за домом, платя за каждый своей кровью. И всё это — танкисты на остриях, пехота в кружке, он сам над картой — всё это работало сейчас на одно: выйти к рубежу к чужому числу, которого никто из них не назначал и смысла которого никто из них не знал.
Кирпонос провёл пальцем по карте от исходных позиций до города. Двадцать восемь километров. Под Никополем такие же двадцать восемь стоили восемьсот четырнадцать жизней — он помнил эту цифру, командующие помнят такие цифры. Сколько будет стоить этот город, он не знал. Но знал, что узнает, и что цифру эту запомнит, и что она ляжет к остальным цифрам, которые он носил в себе, как носит всякий командующий, доживший до седых волос на этой войне, — длинный, неотменяемый счёт, который не предъявишь никому и не оплатишь ничем, кроме памяти.
— С богом, — сказал он негромко, ни к кому не обращаясь, по старой, до всякой советской власти заведённой привычке, и склонился над картой, чтобы в последний раз, перед тем как механизм завертится необратимо, проверить, всё ли он предусмотрел из того, что был в силах предусмотреть.
До рассвета, когда клинья пойдут, оставалось три часа.
Эти три часа Кирпонос не спал — он давно разучился спать перед началом, да и не нужен был сон, нужна была ясность, а ясность к нему приходила как раз в эти пустые предрассветные часы, когда всё уже сделано, что можно сделать, и остаётся только ждать, пока заведённое завертится само. Он сидел над картой, пил остывший чай, который приносил адъютант, и в сотый раз прогонял в голове весь замысел, выискивая ту самую мелочь, на которой всё может сорваться. Горючее — проверено. Снаряды — поданы. Авиация обещала погоду, но авиация всегда обещала погоду, а давала её через раз. Дороги держали пока. Немец — немец вёл себя тихо, слишком тихо, и эта тишина Кирпоносу не нравилась, потому что у Бека тишина перед боем чаще всего означала, что немец уже что-то понял и уже что-то готовит.
— Тупиков, — сказал он. — Мне не нравится, что он молчит. Он должен бы щупать нас, искать, куда мы целим. А он затаился. Как думаете — догадался?
— Думаю, догадался, Михаил Петрович, — отозвался Тупиков от своего края стола. — Или догадывается. Затаился — это у них не от слепоты, а от расчёта. Он смотрит, куда мы двинем клинья, чтобы решить: цепляться за город или уводить войска. Мы ему сейчас сами всё и покажем — как только клинья пойдут, он прочтёт наш замысел в первый же час. И начнёт свой. Гонка, Михаил Петрович. Я вам говорил — гонка. Кто быстрее: мы замкнём или он выскочит.
В половине шестого, в серой мокрой мгле, на остриях обеих стрел разом ударила артиллерия — далёкий, слитный гул прокатился по степи, и Кирпонос, выйдя на минуту из блиндажа, услышал его и подумал, что вот оно, началось, и теперь уже ничего не отменить и не поправить, теперь всё пойдёт само, по заведённому, и его, командующего, дело — только слушать донесения и подталкивать там, где застопорится. Механизм завертелся. Тысячи людей, которых он двигал по карте всю ночь, поднялись из окопов и пошли — на север и на юг от спящего города, по двум расходящимся дугам, чтобы сомкнуться за ним и завязать петлю.
