Я сунула нож в рукав, оставив рукоять в ладони. Золотая нить осталась. Она уходила от моего пальца к знаку на кости и слабо, но упрямо тянула в сторону прохода. Меня снова вели, и снова не спрашивали согласия.

Шепот нырнул первым в тайный ход. За ним Грэхем. Я бросила последний взгляд на комнату Изольды. Стол, платок, высохшие травы, помутневшее зеркало.

Комната не была брошена в спешке. Кто-то вышел, думая вернуться, и не вернулся.

— Я вернусь, — тихо сказала я.

Не знаю, кому. Комнате, Изольде, самой себе или той части меня, которая устала открывать чужие двери и всё чаще узнавать за ними собственную жизнь.

Шепот коротко пискнул из прохода.

— Да иду я, иду.

Я шагнула в темноту.

За комнатой Изольды тайный ход изменился. Деревянная обшивка вскоре закончилась, уступив место голому камню и узкой кладке с неровными швами. Пахло пылью и мышами. Где-то над нами бил тревожный колокол, но сквозь толщу стен его звон доносился глухим, тяжелым гулом. Казалось, вся Цитадель пришла в движение.

— Что за колокол? — спросила я шепотом.

— Внутренняя тревога западного крыла.

— Какая честь. Ради меня отдельная музыка.

— Не ради тебя. Ради ножа.

Я остановилась.

Грэхем тоже. Не сразу. Сначала сделал еще полшага, потом понял, что я не иду за ним, и обернулся.

— Продолжайте, — сказала я.

— Сейчас не время.

— Вы всё время это говорите. У меня создается ощущение, что подходящего времени для правды у вас не запланировано вообще.

Снаружи, за стеной, пробежали люди. Их шаги отдались в камне частой дробью. Шепот прижался к полу и недовольно зашипел.

Грэхем провел рукой по лицу.

— Этот нож — не оружие.

— Учитывая лезвие, я бы поспорила.

— Не только оружие. Такой нож не носят для драки. Его показывают молча, и тот, кому показали, понимает: пришло время платить.

— Семь насечек.

— Семь долгов.

— Изольда кому-то задолжала?

Грэхем горько усмехнулся.

— В Городе Теней вопрос всегда задают наоборот.

Я посмотрела на золотую насечку.

— Кто-то задолжал ей.

Он отвел взгляд.

Да.

Нож не вел меня к убийце.

Убийцу я знала и без ножа: серый плащ, сухие руки, голос человека, который называл преступления порядком.

Нож вел к тем, кто еще мог ответить Изольде.

Золотая нить на моем пальце натянулась до боли.

Оранжерея ответила раньше, чем я успела испугаться.

Черные корни ударили из-под каменных плит, сцепились передо мной кривой решеткой — и фиолетовое пламя Валериуса врезалось в них с глухим ревом.

Воздух вспыхнул. Стекла над головой задрожали, осыпая ледяную крошку. Снег, падающий сквозь трещины в крыше, испарялся на черных лозах тонким паром.

Я вскинула руку, прикрывая лицо. Шепот зашипел у моих ног. Грэхем отшатнулся так резко, что едва не рухнул на каменный пол.

А Валериус смотрел не на меня. На корни. На золотую нить, обвившую мой окровавленный палец. На нож в моей руке.

Впервые за все время, что я знала Канцлера, он не выглядел человеком, заранее просчитавшим исход разговора. Его лицо оставалось спокойным, но теперь это спокойствие было усилием.

— Невозможно, — произнес он.

Знаки Истины не вспыхнули. Он действительно так думал.

— Отойдите от ножа, Вивьен.

— Боюсь, это затруднительно, — я подняла руку. Золотая нить снова впилась в палец. — Кажется, это он от меня не отходит.

Валериус сделал шаг вперед.

Корни тут же зашевелились. Медленно, с сухим треском. Они не нападали, но вся оранжерея словно подалась к нему, настороженная и темная.

«Наблюдение номер одиннадцать: Валериус смотрит на знак ножа, а не на меня. Значит, знак не должен отвечать случайной крови — а моей ответил. Выходит, между мной, долгом Изольды и медальоном есть связь. И Валериус о ней не знал.»

— Вы не понимаете, с чем связались, — сказал он тише. — Эта женщина была опасна при жизни. Ее воля после смерти стала еще опаснее.

— Очень удобно говорить о мертвых, когда они не могут возразить.

— Мертвые должны молчать.

Золотая нить дернулась. Черные корни ударили в пол так, что по каменным плитам разбежались трещины. Валериус замолчал.

Здесь, среди мертвых лоз, разбитого стекла и снега, тишина не означала покой. Она означала ожидание.

Канцлер поднял посох. На камне перед ним проступили фиолетовые руны — угловатые и рубленые.

Шепот рванулся вперед, но я успела поймать его за шкирку.

— Не сейчас, — прошипела я.

— Я предлагал вам выбор, — сказал Валериус. — Вы предпочли долг мертвой женщины.

— Нет, — раздался голос из темноты за его спиной. — Она предпочла не отдавать вам чужую волю.

Холод пришел раньше Адриана. Просто фиолетовый огонь на посохе Валериуса стал меньше. Пар над черными корнями застыл в воздухе серебряными нитями. Снег замедлился, будто сама ночь задержала дыхание.

Адриан стоял в арке — в темном камзоле, застегнутом неровно, словно он сам, дрожащими пальцами, заставил себя выйти из-под надзора лекарей и гвардии. Лицо было бледным до прозрачности, на виске темнел след засохшей крови.

Но он стоял.

И все в оранжерее — мертвые лозы, снег, корни, Валериус, Грэхем, даже Шепот — на мгновение замерло.

Потому что в комнату вошел Король.

— Ваше Величество, — Валериус чуть склонил голову.

Чуть.

Адриан это заметил.

Я тоже.

— Канцлер, — произнес он.

Голос звучал тише обычного и хрипло. Но в нем снова появилась та ровность, от которой подгибаются колени.

— Вы должны находиться в своих покоях, сир, — сказал Валериус. — После сегодняшнего вмешательства...

— После сегодняшнего вмешательства, — перебил Адриан, — я особенно ясно понимаю, когда в моем замке кто-то применяет боевую магию без моего приказа.

Валериус медленно выпрямился.

— Я пресекал угрозу.

— Угроза стояла перед вами с ножом или с посохом?

Тишина стала такой плотной, что я слышала, как часто и мелко дышит Грэхем.

Валериус посмотрел на меня.

— Леди Серафина пробудила старый долг Изольды.

Имя прозвучало в оранжерее, как удар по стеклу.

Адриан не дрогнул.

Почти.

Только пальцы его правой руки чуть сжались.

— Значит, вы пытались уничтожить не угрозу, — сказал он, — а свидетельство.

— Ваша уличная клятва ничего не значит в королевском замке, сир.

Черные корни под снегом зашевелились.

Адриан перевел взгляд на них. На нож. На мою руку. На золотую нить.

И, наконец, на меня.

В этом взгляде не было вопроса. Было мучительное понимание. Мир снова успел измениться, а он снова пришел слишком поздно, чтобы остановить первое разрушение.

Но не слишком поздно, чтобы остановить второе.

— Оранжерея запечатывается до утра, — сказал Адриан. — Никто не касается тайника, ножа, леди Серафины и лорда Грэхема без моего прямого приказа.

— Сир...

— Это приказ, Валериус.

Фиолетовый огонь в посохе Канцлера стал тонким, как свеча на ветру.

— Лорд Грэхем замешан в государственной измене, — произнес он.

Грэхем тихо всхлипнул. Очень достойно для аристократа.

— Лорд Грэхем будет допрошен утром, — сказал Адриан. — Живым. В моем присутствии.

— А она?

Валериус даже не посмотрел на меня, когда сказал это.

Она.

Инструмент. Ошибка. Девка из Города Теней. Чужая воля с лицом поддельной леди.

Я сжала нож крепче.

Адриан сделал шаг вперед. Ему явно стоило усилий не покачнуться, но он не позволил себе ни одного лишнего движения.

— Леди Серафина вернется в западные покои.

— После того, как она вскрыла тайник Изольды?

— Именно поэтому.

Валериус внимательно посмотрел на него.

— Вы доверяете ей.

— Нет, — сказал Адриан.

Внутри что-то дернулось.

Глупо. После всего, что происходило, доверие было роскошью, которую следовало красть по крупицам, а не ждать в подарок от королей с поврежденной памятью.