Адриан продолжил:

— Но я все меньше доверяю тем, кто слишком старательно требует чужого молчания.

Фиолетовая рябь вокруг Канцлера вспыхнула так ярко, что мне стало больно смотреть. Это была ярость, а не ложь.

Валериус склонил голову.

Утро в Цитадели Льда умело делать вид, что ночи не было.

Я сидела на краю кровати в покоях, куда меня вернули под конвоем, и смотрела на нож. Он лежал на моих коленях, завернутый в темную ткань, но от этого не казался менее живым. Семь насечек на костяной рукояти больше не были просто старой меткой Города Теней. Теперь каждая из них была старым долгом, который кто-то когда-то пообещал вернуть.

Насечки означали не долги Изольды, а чужие обещания перед ней.

Я провела пальцем по первой насечке, той самой, что вспыхнула золотом в оранжерее. Кожа до сих пор саднила там, где порез пришелся на знак. Боль была маленькой, смешной после чужих воспоминаний, ритуала Валериуса и прогулок по мертвому саду королевской памяти.

Но именно от нее было не по себе.

Вещи из Города Теней редко отвечали без причины.

Шепот сидел у двери и сторожил коридор. За ночь гвардейцы сменялись трижды. Очень заботливо. Видимо, после происшествия в оранжерее Валериус решил, что лучше всего мне восстанавливать силы под присмотром людей с копьями. Целители, конечно, тоже были бы вариантом, но копья в Далерии, кажется, считались более универсальным средством от любых недомоганий.

Горничная, присланная на рассвете, была молчалива до подозрительности. Она не спросила про сажу на манжете, царапину на щеке и погнутую шпильку, которой, если быть честной, можно было вскрыть половину Цитадели.

Умная девушка.

— Что говорят в коридорах? — спросила я, пока она застегивала на мне серое платье.

— Говорят, в Западном крыле был остаточный магический выброс, миледи.

— Какое удобное выражение.

— Лорд-канцлер приказал не тревожить гостей подробностями.

Багровой ряби вокруг нее не было. Значит, не лгала. Просто повторяла то, что ей велели повторять.

Ночь в оранжерее еще не успела остыть, а Валериус уже дал ей имя. Не нападение. Не попытка отобрать нож. Не пробуждение чужой воли.

Остаточный магический выброс.

— Его Величество ожидает вас в малом кабинете, — сказала горничная. — Лорд Грэхем уже там.

Значит, утро всё-таки решило стать интересным.

Я спрятала нож во внутренний карман платья, и ткань над ним сразу стала тяжелее. Не физически. Скорее под сердцем легло чужое обещание, которому давно пора было проснуться.

В коридоре ждали двое гвардейцев в серых плащах. Руны на их доспехах мерцали слабым фиолетовым светом.

След Валериуса.

Старик не просто приставил охрану. Он повесил на них свои глаза.

Шепот растворился в моей тени, и мы пошли молча. Цитадель выглядела безупречно: чистые полы, ровный свет, слуги у стен, слишком осторожные взгляды. Остаточный магический выброс, значит. Интересно, сколько времени понадобится Валериусу, чтобы превратить меня саму в остаточное явление, которое из приличия не обсуждают за завтраком?

У двери малого кабинета стояли еще двое гвардейцев. Один из них открыл створку без стука.

Внутри было тепло.

Настоящее тепло, не синее притворство ледяных каминов. В очаге горел обычный огонь, низкий и густой. Адриан стоял у стола. Прямая спина, черный камзол, спокойное лицо — всё как полагалось Королю. Но под глазами залегли тени, а пальцы правой руки крепко сжимали край стола.

Повелитель Зимнего Безмолвия держался на гордости, злости и чистом упрямстве.

Лорд Грэхем сидел напротив и выглядел так, будто его всю ночь варили в собственном страхе, а утром забыли остудить. Без парика он казался старше. Или честнее. В его случае это было почти одно и то же.

— Леди Серафина, — произнес Адриан официально.

— Ваше Величество. Надеюсь, утро застало вас в добром здравии.

— Утро застало меня в Цитадели. Это уже ставит под сомнение доброту обстоятельств.

Я подняла бровь.

— Осторожнее, сир. Еще немного, и придворные начнут подозревать у вас чувство юмора.

— Тогда Валериус внесет его в список государственных угроз.

На мгновение между нами что-то дрогнуло. Не улыбка. Не нежность. Скорее короткое узнавание. Мы оба еще живы, оба помним ночь и оба вынуждены говорить так, будто стены не умеют слушать.

Адриан перевел взгляд на Грэхема.

— Начнем.

Тот сглотнул.

— Сир, я уже рассказал леди...

— Мне не нужны пересказы для леди. Мне нужна правда для Короля.

Грэхем побледнел.

— Правда может оказаться опасной.

— Обычно это то же самое, что “неудобной”, — сказала я. — Просто первое слово используют люди с хорошими манерами.

Адриан не посмотрел на меня, но уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Почему я не позволял Валериусу заменить Орена? — спросил он.

Грэхем поднял голову.

— Вы помните это?

— Нет. Но я видел документы. Три прошения Канцлера за последние годы. Три отказа от моего имени. Без объяснений.

Грэхем закрыл глаза.

— Значит, какая-то часть вас всё еще сопротивлялась.

— Не утешайте меня остатками моей воли. Отвечайте.

Грэхем открыл глаза. В них было столько усталости, что на мгновение он перестал походить на человека, который годами продавал чужие судьбы ради собственной безопасности.

— Потому что Орен был при смерти Изольды, — сказал он. — И потому что Валериус не мог заставить его изменить запись некрополя.

— При смерти, — повторил Адриан тихо. — Или при казни?

Грэхем посмотрел на меня.

Я молчала.

Это была его очередь платить.

— При том, что Валериус назвал казнью, — наконец произнес он. — Но приговора не было.

Иней побежал по краю стола тонкой белой линией.

— Продолжайте.

— В некрополе есть порядок. Старше королевских указов. Туда не вносят мертвого, пока смотритель не запишет, как именно он умер: болезнь, битва, приговор или убийство. Орен отказался записать Изольду как казненную преступницу. Не было приговора. И как убийцу — тоже. Не было доказательств.

— А я? — спросил Адриан.

Грэхем молчал слишком долго.

Адриан резко вдохнул рядом — коротко, сквозь зубы, от боли.

Я не успела даже повернуться на звук. Тьма в некрополе сжалась вокруг нас, как кулак, и из пустой плиты, где миг назад проступили строки о Мартене Ройсе, хлестнула тонкая фиолетовая нить.

Она ударила Королю в висок.

Адриан опустился на одно колено.

Лед рванулся от его ладони по полу, но не успел сомкнуться защитой. Трещины разбежались по плитам, задели чьи-то сапоги, гвардейцы выругались, оружие звякнуло слишком громко.

— Не двигаться! — рявкнул кто-то.

Я уже двигалась.

— Серафина, — произнес Валериус. — Стоять.

В его голосе не было паники.

Светильники погасли. Король стоял на колене. Некрополь, где даже воздух казался старше живых людей, вдруг стал слепым и полным оружия. А Валериус звучал так, будто всего лишь поправлял ошибку в документе.

Значит, он либо знал заранее, либо совладал со страхом быстрее всех нас.

— Адриан! — позвала я.

Он поднял голову. Я не видела его лица, но почувствовала холод, сорвавшийся с него волной: растерянность человека, из которого вырывали силу.

Фиолетовая нить вошла глубже, и он глухо выдохнул.

— Не подходи.

Конечно. Самое время для заботы. Мужчина, которому прямо сейчас вырезали что-то из головы, решил начать с моей безопасности.

— Поздно, — сказала я и опустилась рядом с ним.

Шепот вылетел из моей тени без команды.

Маленькое черное тело метнулось к плите Ройса, но не успело коснуться камня. Шепота выгнуло дугой, словно невидимая рука схватила за хребет, и из него проступило теплое золотистое свечение.

Адриан зажмурился.