— Я любил её, — сказал он просто.

Я ждала злости. Ревности. Хоть чего-нибудь острого, за что можно ухватиться. Но внутри стало тихо.

Изольда больше не была только именем в записях. Она была живой: смеялась в том тайном ходе, ругалась с ним, прятала нож, выращивала травы в глиняных горшках, касалась вот этого стола, сидела в этом кресле. Её любили. А я потеряла её раньше, чем успела узнать.

— Она пыталась спасти вас, — сказала я.

— Да.

— А вы…

Я замолчала. В горле стоял комок, мешая говорить.

Адриан договорил сам:

— А я поверил тому, что вложил в меня Валериус.

Он говорил ровно, но прежнего льда в голосе уже не было. Слова давались ему тяжело. Он вытер кровь с виска — рука дрогнула.

— Я видел её лицо. Слышал собственный голос. Верил, что поступаю правильно. Все эти годы я помнил ненависть. А лица — нет.

Он посмотрел на медальон.

— Очень удобно.

Я невольно усмехнулась.

— У Валериуса вообще талант к удобству. Особенно когда страдают другие.

Адриан не улыбнулся.

— Его ложь годами жила под видом моей собственной памяти.

Я понимала. Слишком хорошо понимала. Он тоже сидел в клетке — просто его клетка была красивее моей: лёд, долг, титул и чужие слова вместо собственной памяти. Но это понимание не отменяло того, что я чувствовала.

— Я знаю, что это сделал Валериус, — сказала я. — Знаю, что он сломал вашу память. Знаю, что вы сами были в ловушке.

Адриан слушал молча.

— Но когда я закрываю глаза, я слышу ваш голос. Не его. Ваш.

Комната словно стала меньше. Кресло Изольды, стол, медальон, нож, пыль, запах сухих трав — всё было слишком близко. Слишком настоящее.

Я сглотнула. Во рту стало горько.

— Я хочу… хочу сказать, что виноват Валериус. И вы тоже жертва. Я должна это помнить.

Голос сорвался на последних словах.

Я сглотнула снова. Руки, прижимающие Шепота, дрожали.

— Но моя мать умерла там, где звучал ваш приказ.

Слово «мать» вышло тихо. И сразу стало настоящим. До этого оно жило внутри, как рана под тканью. Теперь ткань сорвали.

Я замолчала. В горле застрял комок, и я не пыталась его проглотить. Позволила себе просто стоять и смотреть на Адриана.

Адриан закрыл глаза на секунду, потом открыл.

— Да.

Без «но». Без просьбы понять. Без защиты.

Я почти возненавидела его за это.

— Не делайте так, — сказала я.

— Как?

— Не принимайте всё молча. Так мне сложнее злиться.

На его лице дрогнула боль.

— Злись, если иначе сейчас не можешь. Я не стану спорить.

Крыши Города Теней показались к вечеру четвёртого дня.

Я остановилась на холме, поправила ремень сумки и посмотрела вниз. За время моего отсутствия у пекарни сменили вывеску, возле северной стены обвалилась часть крыши, а на стене таможенного дома кто-то нарисовал сборщика пошлин в таком виде, что художнику следовало либо вручить награду, либо немедленно выслать из города.

Всё остальное осталось на месте.

Дым над трубами. Крики торговцев. Запах угля, сырой земли и жареного лука. Телеги у ворот. Дети, которые играли прямо в грязи и орали так, будто от громкости зависел исход войны.

Шепот поднялся на задние лапы, втянул воздух и чихнул.

— Привыкай, — сказала я. — Здесь редко пахнет серебристыми цветами. Обычно рыбой и чужими помоями.

Он посмотрел на меня с сомнением.

— Зато никто не требует реверансов.

Это его убедило.

Я спустилась к городу.

Через несколько улиц стало ясно, что возвращение прошло удачно: меня один раз толкнули, дважды попытались обсчитать и едва не облили водой из окна.

Дома.

На Рыночной площади меня узнала Кора. Она торговала сушёными травами, углём и всем, что могла выгодно купить утром и продать вечером вдвое дороже.

— Вернулась всё-таки, — сказала она.

— Сама удивлена.

Кора оглядела мою одежду, сумку и царапину на щеке.

— А вид у тебя такой, будто обратно пришлось ползти.

— Последнюю часть пути я шла. Почти уверена.

Её взгляд переместился на Шепота, который уже тянул нос к связке сушёного мяса.

— Это ещё кто?

— Шепот.

— Я не имя спрашиваю.

— А больше я и сама пока ничего не поняла.

Шепот приподнялся, пытаясь дотянуться до мяса.

Кора убрала связку повыше.

— Если сожрёт товар, платить будешь ты.

— Почему я? Он самостоятельное магическое существо.

— Тогда пусть сам достаёт деньги.

Шепот посмотрел на меня.

— Видишь, как здесь относятся к приезжим?

— Комнату Лиза не сдала, — сказала Кора.

Я перестала улыбаться.

— Я платила вперёд.

— На два месяца. Тебя не было чуть больше одного.

— Тогда всё честно.

— Конечно. Поэтому она каждую неделю спрашивала, не слышал ли кто о тебе.

— Лиза?

— Нет, конечно. Сборщик пошлин. Он с утра до вечера только и делает, что переживает за твоё благополучие.

Я посмотрела на неё.

Кора отвернулась к своим травам.

— Иди уже. Пока она не вышла искать тебя сама.

— Ты могла просто сказать, что рада меня видеть.

— Могла. Но это испортило бы мне репутацию.

Я пошла дальше, чувствуя, как напряжение последних дней понемногу отпускает плечи.

Город не задавал вопросов. Ему было безразлично, кем я притворялась при дворе, почему вернулась и чья кровь открыла серебряный медальон. Здесь имели значение вещи попроще: заплатила ли я за комнату, не привела ли за собой стражу и способна ли ещё отличить хороший замок от плохого.

На своей улице я увидела знакомый серый дом с перекошенным крыльцом.

Ключ подошёл.

Я ещё не успела закрыть дверь, когда из кухни донёсся голос Лизы:

— Сапоги сними. Я только пол вымыла.

— И я рада вас видеть.

Она вышла в прихожую, вытирая руки о передник.

За месяц Лиза не изменилась. Тёмный платок был завязан так же туго, лицо выражало обычное недовольство миром, а в руке она держала кухонный нож.

Она посмотрела на меня, затем на Шепота.

— Это с тобой?

— Похоже на то.

— Кусается?

— Только если заслужить.

— Значит, кусается.

Шепот прошёл на кухню и сразу направился к столу.

Лиза поймала его за загривок раньше, чем он добрался до тарелки.

— Здесь сначала спрашивают.

Она поставила его на пол, и Шепот тут же сел, уставившись на неё. Лиза выдержала его взгляд, а я молча ждала.

— Нет, — сказала она.

Он не шелохнулся.

— Не сверли меня глазами. Этот приём на меня не действует. Почти.

Шепот наклонил голову.

Лиза выдержала ещё несколько секунд, отломила кусок хлеба и бросила ему.

— Один раз.

Он поймал хлеб на лету.

— Всё. Теперь он решил, что это его дом, а вы — персонал, — предупредила я.

— Твой зверь — тебе и объяснять, что здесь не трактир.

Она снова посмотрела на меня.

На этот раз дольше.

— Ты когда ела?

— Утром.

— Что?

— Лепёшку.

— Целую?

— Половину.

— Вторую съел он?

Шепот доедал хлеб под столом.

— У нас было честное разделение имущества. Он забрал еду, мне оставил чувство собственного достоинства.

— Садись.

Она поставила передо мной миску с тушёными овощами и мясом. Я села за стол и только тогда поняла, насколько устала.

Лиза не спрашивала, что случилось. Просто резала хлеб, убирала посуду, ругалась на печь, которая опять плохо тянула.

Когда я доела половину, она сказала:

— Месяц тебя не было.

— Чуть больше.

— А выглядишь так, будто несколько лет.

— При дворе неделя тянется как год. Особенно когда тебя пытаются убить.

Нож в руке Лизы остановился.

— Пытались?

— Не каждый день.

— Очень успокаивает.

— Я старалась не превращать это в привычку.

Она положила мне ещё кусок хлеба.

— Нашла то, за чем ехала?

Ложка остановилась у рта.