Фамильяр дернул ухом.

Я глубоко вдохнула.

Мокрый камень после дождя, старая кожа, железо, сухие травы. Под ними держалась слабая горечь дыма. На Рынке Забытого дым был другим, дешевым и едким, он въедался детям в волосы и не выветривался неделями. Этот пах очагом, погасшим много лет назад.

Слишком живой запах для Цитадели.

Стены были голыми. Ни портретов, ни гербов, ни ледяных светильников, которыми Цитадель заменила себе огонь. На столе стояла лампа с потемневшим фитилем и треснувшим стеклом, масло в ней давно выгорело. Рядом лежали книги. Потертые корешки, заломленные страницы, закладки из обрывков ткани.

Я взяла одну.

Травник.

Грубая рукописная тетрадь с неровными строками и пометками на полях, а не придворное издание в лакированной коже. Я перелистнула несколько страниц. Почерк был быстрым, уверенным, местами злым. Так пишут люди, которые не украшают мысль, а прибивают ее к бумаге, пока она не успела сбежать.

«Дикая полынь снимает жар, если сорвать до рассвета. После рассвета годится только для припарок. Не верить аптекарям из Верхнего рынка — разбавляют сушеной мятой».

— Практичная женщина, — усмехнулась я.

Шепот тихо пискнул.

— Да, мне такие нравятся. Обычно они живут дольше красивых дурочек.

Я осеклась.

Потому что владелица этой комнаты, кем бы она ни была, явно не прожила достаточно долго.

Вор в чужом доме видит последовательность. Что открывали часто, что не трогали годами, куда человек тянулся на ощупь, где прятал самое ценное, а где оставлял приманку для глупцов.

Стул был отодвинут от стола настолько, чтобы встать и выйти. Платок на спинке кресла висел ровно, под толстым серым слоем пыли. Горшки с травами на подоконнике стояли целые, травы в них засохли сами. Чернильница была закрыта. Книги стояли неровно, а две лежали плашмя поверх ряда.

Значит, отсюда не бежали в последнюю минуту.

Кто-то вышел, думая вернуться.

И не вернулся.

Я подошла к зеркалу, накрытому темной тканью. Полотно было грубым, а угол завязан узлом, который я знала с детства. В Городе Теней так делали, когда ткань должна была держаться сама, но срываться одним рывком.

Мои пальцы задержались на узле.

— Зеркала здесь почему-то никто не любит, — сказала я вполголоса.

Шепот спрыгнул со стола и бесшумно скользнул к креслу.

Я сорвала ткань.

Зеркало было старым. Не магическим, не дворцовым. Обычное потускневшее стекло в темной деревянной раме. По краям серебро пошло пятнами, так что отражение казалось изъеденным временем.

На меня посмотрела леди Серафина Валлентайн.

Вернее, то, что от нее осталось после побега по тайным ходам, ментального вмешательства в королевскую память, разговора с Валериусом и знакомства с комнатой давно мертвой женщины.

Волосы выбились из прически. На щеке осталась тонкая царапина. Платье было помято, на манжете темнело пятно чужой или моей крови — в последнее время мы с кровью встречались так часто, что уже можно было обмениваться светскими любезностями.

И все равно в отражении было лицо, которое могло обмануть придворных.

Если не смотреть слишком внимательно.

Я смотрела.

И поняла, что не хочу видеть Серафину.

Не здесь.

Не в комнате, где знак моего мира прятали под самым носом у Короны.

Я стянула с волос последнюю серебряную шпильку. Прическа окончательно рассыпалась, тяжелые пряди упали на плечи. В зеркале появилась уже не благочестивая южная леди, а женщина из Города Теней, которую по ошибке пустили в шелка и королевские тайны.

Так было лучше.

Опаснее, но честнее.

Шепот заскреб когтями по полу.

— Что теперь?

Он сидел у низкого шкафа возле камина. Шкаф был таким неприметным, что я сразу им заинтересовалась. Воры знают. Самое ценное редко лежит в сундуке с тремя замками. Слишком очевидно. Настоящие тайны прячут там, где взгляд скучает.

Я опустилась на колени перед шкафом.

Дверцы открылись без сопротивления. Внутри лежали свернутые ткани, небольшая коробка с засохшими травами, два пустых флакона и старая кожаная сумка.

Сумка была грубой, темной, потертости на ремне говорили, что ее носили долго и часто. Не придворная вещь. Городская. Я провела пальцем по шву и почувствовала неровность.

Внутренний карман.

— Ну здравствуй, красавица, — прошептала я.

Шепот оживился.

Я распустила шов шпилькой и вытащила тонкий сложенный лист.

Тревожный колокол ударил снова.

На этот раз рукоять ножа отозвалась в моей ладони короткой дрожью. Золотая насечка на обухе вспыхнула ярче, и тонкая нить света на моем окровавленном пальце дернулась так, словно кто-то невидимый потянул меня прочь из комнаты.

Звук прошел сквозь стены, пол и мои кости. Так просыпается огромный зверь, которому воткнули в бок раскаленный прут. Внизу загрохотали сапоги. Сквозь камень проступили фиолетовые жилы охранных контуров, и во рту стало горько от чужой власти.

Валериус.

Разумеется.

Стоило чему-нибудь в моей жизни засветиться, зазвенеть или подать признаки надежды, как следом являлся Канцлер и оформлял на это государственный запрет.

Шепот так и не отвел глаз от двери. Шерсть на загривке стояла дыбом, а тонкое серое марево вокруг лап загустело.

— Нам нужно уйти, — сказал Грэхем.

— Какая свежая мысль. Жаль, колокол подсказал ее раньше вас.

— Вивьен, ради всего святого...

— Не вам поминать святое, Грэхем. Оно вас точно не поминает.

Грэхем шагнул ко мне и тут же остановился, потому что нож в моей руке разгорелся сильнее. Он смотрел на золотую нить у меня на пальце так, как смотрят в собственный бокал, обнаружив на дне вместо яда прошлое. К яду он был бы готов.

— Отдай его мне, — снова сказал он.

— Нет.

— Ты не понимаешь, что держишь.

— Зато вы понимаете. Поэтому, как ни странно, нож останется у меня.

Снаружи прозвучали голоса. Сначала приглушенные, потом ближе.

— Западный коридор! Проверить все комнаты!

— Канцлер приказал брать живой!

Живой.

Ничто так не льстит женщине, как мысль, что ее пока не убивают исключительно из хозяйственных соображений.

Грэхем побледнел.

— Если они войдут сюда и увидят нож...

— То вы наконец расскажете правду быстрее.

— Они приведут Валериуса.

— А вот это уже аргумент.

Я быстро оглядела комнату. Тайная дверь вела обратно в покои. Под одеялом там остывал клочок серого марева, еще похожий на спящую женщину, если смотреть от порога и не слишком долго. Но у дверей покоев стояли гвардейцы, а Грэхем вошел сюда, минуя их. Значит, у хода была не одна дорога. Вопрос был только в том, куда она приведет. К спасению, ловушке или очередному чужому секрету, который немедленно запишут на мой счет.

В последнее время подозрительно часто побеждал третий вариант.

— Куда ведет проход? — спросила я.

Грэхем замялся.

— В несколько мест.

— Восхитительная точность. Тогда выберите из них то, где нас не казнят в ближайшие пять минут.

— Старый ход к оранжерее.

Слово щелкнуло во мне, как ключ в чужом замке.

Старая оранжерея.

Третья колонна.

Камень пустой.

Я оставила...

Оборванная записка за корсажем стала тяжелее любого оружия.

— Вы знали про оранжерею, — сказала я.

— Я знал, что она существовала.

Багровая рябь мелькнула по краю зрения.

— Плохо, Грэхем. Очень плохо. Вы лжете даже тогда, когда за дверью уже бегут люди с копьями.

Он сжал губы.

— Я знал проход. Это не значит, что я знаю, что там осталось.

Багровой ряби не было.

Вот теперь правда. Неполная, трусливая, но правда.

— Идем, — сказала я.

— Нож нужно завернуть. Его свет...

— Его свет — не ваша забота.

— Вивьен!

— Он открылся не вам.

Грэхем застыл на полушаге. Кажется, я попала точнее, чем целилась. Но разглядывать его было некогда — по коридорам уже гремели сапоги.