— Серебро... — хрипло сказал он.

Валериус резко повернул голову.

В этой тьме я не видела его лица. И все равно поняла: он услышал.

И испугался.

Фиолетовая нить дернулась, будто само слово стало для нее приказом. Адриан стиснул зубы. Лед под его рукой побелел.

— Отойти от Короля, — сказал Валериус.

— Чтобы вы могли закончить? — спросила я.

— Чтобы я мог спасти Его Величество от последствий вашей нестабильной магии.

Багровая рябь вспыхнула вокруг слов.

В его фразе была правда. Валериус всегда прятал яд в кусок правды.

Магия действительно была нестабильной.

Только не моя.

— Это не она. Никто не подойдет к плите, — хрипло сказал Адриан, выталкивая слова через боль.

Гвардейцы замерли.

Шепот снова заскулил. Свет внутри него стал ярче, и на миг я почувствовала то, что он держал в себе с того самого сеанса Южного союза: крошечный комок чужой боли, теплый, живой, упрямый.

Сердцевина памяти.

— Это он, — прошептала я.

— Что? — Грэхем где-то рядом едва не подавился воздухом.

— Серебряный предмет, — сказала я. — Это медальон.

— Галлюцинация, — отрезал Валериус. — Остаточное искажение после вмешательства в королевскую память.

— Вы слишком быстро нашли объяснение, — сказала я.

— А вы слишком медленно учитесь молчать.

Фиолетовая нить хлестнула по Шепоту, и он ударился о плиту с коротким, жалким звуком.

Я успела сделать полшага, прежде чем заставила себя остановиться.

— Не смей, — сказала я.

Валериус ответил тихо:

— Вы приписываете мне слишком грубую работу, леди Серафина.

Нож в моей ладони нагрелся. Одна из семи насечек горела золотом — тускло, как уголь под пеплом.

Я сжала рукоять. Кровь снова выступила на старой царапине и легла на костяной знак.

Золото дернулось к Шепоту.

Тот поднял голову. Его глаза вспыхнули. Он больше не скулил. Он смотрел на пустую плиту с таким упрямством, будто был не маленькой тенью, а последним свидетелем на суде, где всех остальных уже купили.

— Орен! — крикнула я. — Запись о Ройсе. Серебряный предмет — это сосуд Изольды?

— Смотритель, — произнес Валериус почти мягко. — Не путайте право читать запись с правом толковать ее.

Орен стоял у плиты неподвижно. В темноте он и сам казался частью некрополя, выточенной из того же старого камня.

— Мне задали вопрос к записи, — сказал он.

— Я запрещаю отвечать.

— Вы не некрополь.

Тишина стала такой плотной, что я услышала собственное сердце.

Потом Орен произнес:

— Да.

Одно слово, и догадка стала записью, которую Валериусу уже не переписать.

Адриан медленно поднял голову. Я не видела его глаз, но почувствовала, как холод вокруг нас стал не хаотичным, а направленным.

— Значит, Ройс вынес медальон, — сказал он.

— Было вынесено серебро, — сухо поправил Валериус.

Адриан ответил не сразу.

— Не поправляйте меня, Канцлер.

Лед под ногами гвардейцев треснул. Кто-то отступил.

А я, вместо облегчения, почувствовала страх.

Потому что Валериус молчал. Спокойно, терпеливо, будто ждал следующего вопроса.

Следующий вопрос был для него опаснее первого.

— Куда? — спросила я.

Орен повернул голову ко мне, совсем немного.

Но ответить не успел. Валериус лениво ударил тростью по плите.

А потом некрополь закричал — гулом камня, идущим из-под плит.

Пустая плита Ройса вспыхнула фиолетовым огнем. Буквы на ней проступили снова — “Мартен Ройс. Серебряный предмет вынесен из Архива” — и тут же начали исчезать.

Их выжигали.

— Нет! — выкрикнула я.

Я бросилась к плите, но Адриан перехватил меня за запястье и удержал рядом, пока от плиты хлестало холодом и воздух в зале становился твердым, как стекло.

Фиолетовый огонь прошел по строкам.

Сначала исчезло “серебряный предмет”.

Потом “вынесен”.

Потом “Архив”.

Имя Ройса держалось дольше всего.

Мартен.

Ройс.

Одна буква за другой выгорала из камня, и вместе с ними будто исчезал воздух из легких.

Орен согнулся и вскрикнул, схватившись за грудь. Выжигая запись, огонь бил и по нему — так, будто буквы горели у него под кожей.

Гвардейцы отпрянули от старика. Грэхем зажмурился и прижал ладонь ко рту. Адриан поднял руку, и ледяной удар сорвался к плите, пытаясь сбить фиолетовый огонь.

Утро наступило незаметно, будто ночь отступила в сторону, не доделав того, что собиралась.

Я сидела на краю кровати в комнате Изольды и в который раз проверяла, дышит ли Шепот.

Он лежал на покрывале черным комком. Бок поднимался так слабо, что каждый раз приходилось ждать, наклонившись. И каждый раз я успевала решить, что уже не дождусь.

Иногда по его боку проходила мелкая дрожь. Внутри еще что-то держалось, слабо и упрямо.

— Ты же понимаешь, что это очень неподходящий момент для смерти? — сказала я тихо. — У нас слишком много дел. И слишком мало существ, которым я доверяю.

Я провела пальцами по его спине и почувствовала под шерстью чужой холод. У Адриана холод был живой, с границами, с волей. Этот оказался сухим и фиолетовым. Он работал медленно и аккуратно. Отделял память от имени, свидетеля от правды, фамильяра от хозяйки.

Всю ночь я возвращалась к одному жесту. Орена уволакивали гвардейцы, говорить он уже не мог, но успел трижды коснуться пола. Три касания вместо ответа. Это все, что нам оставили.

— Что ты пытался сказать? — прошептала я.

За дверью послышались шаги. Один из гвардейцев остановился у самого порога.

— Леди Серафина? — спросил он. — Вам принесут завтрак.

— Передайте завтраку, что я не в настроении.

Пауза.

— Это приказ лорд-канцлера.

— Тогда пусть лорд-канцлер сам его и съест.

Стражник промолчал. Через несколько минут дверь всё равно открылась. В комнату вошла горничная с подносом. За ее спиной стояли двое гвардейцев. На их доспехах тонко светились фиолетовые руны.

Валериус посадил меня на поводок, только без ошейника. Пока.

Горничная поставила поднос на стол и поклонилась.

— Лорд-канцлер велел передать, что ваше состояние проверят после полудня.

— Какая забота.

— Также велено передать, что происшествие в некрополе признано следствием поврежденной записи и неправильного вмешательства смотрителя.

Я медленно повернула к ней голову.

— Поврежденной записи?

— Да, леди.

— А имя Мартена Ройса?

Горничная моргнула.

— Простите?

— Мартен Ройс, — повторила я. — Служитель нижнего Архива.

Она смотрела на меня вежливо и пусто. Без страха, без узнавания, без любопытства.

— Я не знаю такого имени, леди.

Вот и всё.

Имя прозвучало в комнате дважды и оба раза прошло мимо. В некрополе Валериус стер запись. Здесь он стер узнавание.

Горничная ушла. Дверь закрылась. Замок щелкнул.

Я взяла с подноса сложенный лист с печатью Канцлера.

«Леди Серафина Валлентайн временно отстранена от работ, связанных с памятью Его Величества. Сведения о Мартене Ройсе считать следствием ментального истощения после некропольного инцидента. Смотритель Орен изолирован до завершения проверки. Фамильяр подлежит наблюдению».

Я перечитала лист дважды.

Потом аккуратно положила его рядом с ножом.

— Слишком быстро, — сказала я.

Шепот слабо дернул хвостом.

— Да, я тоже считаю, что он зануда. Но сейчас не об этом. Если Ройс был просто ошибкой, Валериус не стал бы так торопиться. Он не стирает лишнее. Он стирает опасное.

Я взяла яблоко с подноса, но есть не стала. Смотрела на гладкую красную кожуру и думала о Рынке Забытого.

Когда мне было девять или десять, я украла яблоко с телеги торговца. Три дня до этого я почти ничего не ела. Бежала так, что легкие горели. Спряталась за рыбной лавкой, села на бочку и откусила.

Яблоко оказалось кислым. До слез кислым. Но тогда это был лучший вкус в мире.