Я закрыла глаза и позволила воспоминанию подняться. Не целиком. Только вкус. Кислота на языке, грязь на кожуре, голод и короткое, упрямое счастье: я выжила еще на один день.

Потом поднесла ладонь к его мордочке.

К пальцам прижался холодный нос.

Шепот резко вдохнул.

Я сжала зубы.

Вкус ушел через касание теплым тугим комком, и на секунду показалось, что из руки вынимают что-то живое.

Я всё еще знала, что когда-то украла яблоко. Помнила лавку, бочку, холод. Но вкус исчез. На его месте осталась ровная пустота.

Шепот открыл глаза.

— Вот так, — выдохнула я. — Только попробуй теперь умереть после такого дорогого завтрака.

Он слабо фыркнул, и я почти рассмеялась. Потом Шепот приподнял голову и замер. Уши дернулись. Он смотрел в пол.

— Что? — спросила я.

Он поднял лапу и коснулся покрывала. Раз. Другой. Третий. Потом обмяк.

— Под нами, — сказала я.

Он едва заметно моргнул.

— Валериус ждет, что мы полезем в некрополь или в Архив. А идти надо вниз.

Я подошла к столу, перевернула лист Канцлера и начала чертить на обороте схему. Комната Изольды. Западное крыло. Старая оранжерея. Некрополь. Архив.

Ройс вынес серебряный предмет из Архива. Значит, медальон перенесли уже после того, как Адриан увидел его во льду. К тому времени Валериус понимал, что к медальону тянутся сразу три нити. Чужие долги, память Адриана и нож Изольды. Для такой вещи соседней комнаты мало.

Он спрятал бы его там, где обычный путь заканчивается, а дальше проходит только тот, на кого откликнется старая защита.

Я вспомнила корни в оранжерее. Как они поднялись из-под плит. Как Валериус на миг потерял уверенность, когда увидел золотую нить на моем пальце.

Смотрел он тогда мимо меня, на нож и на корни. На то, что должно было молчать.

— Значит, он не хочет, чтобы я нашла медальон, — сказала я медленно. — Он хочет увидеть, что откроется из-за меня.

Шепот тихо заурчал.

— Да. Я не ищейка. Я отмычка. Очень злая, плохо воспитанная отмычка, которую собираются сломать сразу после щелчка.

В дверь постучали дважды, коротко и без всякого почтения. Я спрятала лист под ладонь. Дверь открылась, и в комнату вошел лорд Грэхем. За ним встали гвардейцы.

Он выглядел так, будто ночь провел не в постели, а под сапогом у Валериуса. Камзол был застегнут неровно, под глазами лежали тени, на щеке темнела тонкая красная полоса.

Третий корень не открывался.

После всего, что случилось за последние дни, я уже почти ждала от мира хотя бы минимальной вежливости. Тайный ход мог бы сам проявиться под ногами, нужный камень — отозваться приятным золотым светом, а медальон — лежать в аккуратной коробочке с запиской: «Вивьен, бери и беги, пока старый паук не передумал».

Но мир, как обычно, предпочитал быть невоспитанным.

Хотя бы в одном он решил меня не мучить. Ход за гобеленом в моих покоях обошелся без печати, которой я так боялась вчера. Ни искры, ни сопротивления — только пыль и вчерашняя тишина. Видимо, Валериус счел очевидное недостойным своего внимания. Или просто не успел.

Пол в комнате Изольды оставался ровным, холодным и бесстыдно молчаливым. Я сидела на коленях, отодвинув ковер, и уже достаточно долго водила пальцами по плитам. Если в этом замке и существовала справедливость, ее давно заперли в отдельном крыле и объявили непригодной для проживания после пожара.

На столе лежал лист с тремя строками, написанными моим почерком:

«Третий корень. Северная стена. Камень под корнями».

Вчера эти слова казались подсказкой. Сейчас они выглядели как издевательство.

Шепот сидел рядом с ножом и смотрел на пол с видом существа, разочаровавшегося в архитектуре.

— Не начинай, — сказала я. — Я тоже ожидала большего.

Фамильяр тихо фыркнул.

Комната Изольды после всего пережитого стала казаться не укрытием, а вопросом, на который я слишком долго не могла найти ответ. Здесь всё так же пахло высохшими травами и старым деревом, а зеркало под темной тканью по-прежнему напоминало, что некоторые вещи закрывают не от чужих глаз, а от собственных.

Я снова провела пальцами по северной стене. Никакого шва. Никакой царапины. Никакого знака.

Слишком чисто.

Валериус любил чистые поверхности. На них удобно писать новую версию истории.

Я взяла нож. Семь насечек на обухе оставались темными. Одна из них, та самая, что проснулась в некрополе рядом с пустой плитой Ройса, была едва теплой. Тихая и настороженная, она будто прислушивалась. Я приложила лезвие к полу.

— Мне нужен третий корень, — прошептала я.

Нож не ответил.

— Северная стена.

Тишина.

— Камень под корнями.

На этот раз тепла тоже не прибавилось.

— Какой капризный предмет, — сказала я. — Для ножа из Города Теней у него слишком аристократичные манеры.

Шепот подался вперед и осторожно ткнул носом в одну из плит у западной стены.

Под камнем мелькнула золотая искра.

Я замерла.

— Вот так сразу?

Фамильяр радостно поднял хвост.

— Даже не думай гордиться. В этом замке всё, что открывается слишком легко, обычно хочет тебя убить.

Золотая линия пробежала между плитами. Тонкая, обманчиво красивая. От нее пахнуло теплом — гладким, пустым, как улыбка Валериуса, когда он называл преступление государственной необходимостью. Неправильное тепло.

Я не двинулась.

Шепот нетерпеливо царапнул пол.

— Нет, — сказала я. — Это не она.

Золотой след дрогнул и на миг потускнел. Потом золото совсем ушло, и из-под плиты проступила фиолетовая жила.

— Вот теперь узнаю хозяйский почерк.

Пол раскрылся резко, без предупреждения. Не провалился вниз, а разошелся тонкой щелью, из которой хлестнула фиолетовая нить. Она ударила туда, где секунду назад лежала моя ладонь, и прожгла в камне черную борозду.

Я отшатнулась, прижимая нож к груди.

Шепот зашипел так яростно, будто фиолетовая нить оскорбила его предков, которых у него, насколько мне известно, не было.

— Приманка, — выдохнула я.

Нить рванулась мимо моей руки — к ножу, к рукояти, к теплой насечке, пытаясь обвиться вокруг нее и оставить собственный знак.

Цель была простой. Пометить.

Валериус стер след Ройса в некрополе, а заодно заранее подготовил место, чтобы поймать отклик, если старый долг снова отзовется.

Я легко, но точно ударила ножом по полу рядом с фиолетовой жилой — туда, где еще держался слабый золотой отблеск. Насечка вспыхнула.

Фиолетовая нить дернулась, как живая, и втянулась обратно под плиту. Щель закрылась. В комнате снова повисла тишина — гуще и тяжелее прежней.

Я медленно поднялась.

«Наблюдение номер семнадцать: Валериус оставил здесь ловушку. Он рассчитывал, что кто-то попытается открыть путь Изольды, и хотел узнать, кто именно это сделает».

Шепот подошел к северной стене и сел перед ней — терпеливо, слишком терпеливо для существа, обычно не способного усидеть на месте дольше минуты.

— Значит, все-таки здесь, — сказала я.

Я коснулась стены пальцами. Камень был холодным, но уже не мертвым. За этой холодностью пряталось что-то слабое, сдержанное, словно голос за закрытой дверью.

В прошлый раз нож ответил на кровь. Но Изольда не могла оставить путь, который открывался бы одной кровью. Это было бы глупо. Валериус мог добыть кровь. Грэхем мог добыть кровь. Любой человек с достаточно острым лезвием и полным отсутствием совести мог добыть кровь.

Значит, дело было не в крови.

Я положила ладонь на стену и заставила себя отпустить главные слова этой ночи — медальон, Ройс, Валериус. Все эти слова уже успели стать ловушками. Я думала о комнате, где женщина из Города Теней прятала книги без золотого тиснения и травы в глиняных горшках. О ноже с семью чужими обещаниями. О том, как Орен говорил о записи без тела. О том, как Валериус ударил тростью по плите только после вопроса «куда».