Шепот спал на соседнем кресле. На боку осталась серебристая полоса, зато утром он уже укусил целителя. Тот назвал это хорошим признаком и с тех пор наблюдал за пациентом издалека.

Я сидела справа от Адриана. На тёмном платье не было гербов Валлентайнов, а нож Изольды лежал у меня на коленях, скрытый складками ткани.

Король коротко объявил первые решения. Архивы Валериуса переходили под охрану Короны. До принятия нового закона любые вмешательства в память без согласия человека запрещались. За настоящей Серафиной Валлентайн отправили людей. Грэхему предстояло дать показания перед Советом.

Затем хранитель Архива раскрыл дело Изольды.

— В записи о казни отсутствует приговор, — сказал он. — Что следует указать?

Адриан посмотрел на пустое место в документе.

— Напишите, что приговора не существовало. После вмешательства Валериуса в мою память я отдал приказ и сам привёл его в исполнение. Канцлер подготовил казнь и скрыл её обстоятельства.

Два года назад я согласилась остаться до утра.

Утро затянулось.

Сначала я задержалась на несколько дней — исключительно потому, что Шепот ещё не оправился, а бросать раненого фамильяра на попечение дворцовых лекарей казалось жестокостью. Потом понадобилось проверить архивы Валериуса, потому что королевские чиновники обладали редким талантом пропускать самое важное, если оно не лежало на столе с надписью «государственная тайна».

Затем наступила весна. За ней лето.

В какой-то момент в королевской спальне появились мои рубашки, в кабинете Адриана — мои бумаги, а начальник стражи перестал спрашивать, почему я прохожу через запертые двери вместо того, чтобы пользоваться обычными.

Самое неприятное заключалось в том, что я тоже не заметила, когда перестала считать Цитадель временным пристанищем.

Я подцепила остриём ножа тугой узел на подвязке и перерезала его. Стебель освободился, качнулся и задел листья соседнего растения.

Шепот, сидевший на рабочем столе, поднял голову и посмотрел на меня с неодобрением.

— Не начинай. Нож был ближе.

Фамильяр перевёл взгляд на полку за моей спиной.

Там лежали садовые ножницы.

— Вчера их там не было.

Шепот продолжал смотреть.

— Или были, но лежали неправильно. В любом случае проблема в организации хранения.

Он тихо фыркнул и спрыгнул на пол.

За два года Шепот почти не вырос, зато окончательно уверился, что Цитадель принадлежит ему. Он спал на государственных документах, воровал кисточки с парадных шнуров и однажды утащил королевскую печать в старую водосточную трубу.

Печать искали три дня.

Шепот наблюдал за поисками с крыши галереи и выглядел так, будто проводил проверку дворцовой стражи. Проверку стража не прошла.

Я убрала нож в ножны и оглядела оранжерею.

Когда восстановление только начиналось, здесь пахло гарью, свежим деревом и мокрым камнем. Строители спорили с садовниками, садовники — с королевским архитектором, а архитектор жаловался Адриану, что я вмешиваюсь в утверждённый план.

Разумеется, вмешивалась.

По утверждённому плану они собирались заложить старый проход в северной стене и разобрать третью колонну. Пришлось объяснить, что стены, пережившие пожар, заговор и несколько поколений королевских тайн, заслуживают большего уважения, чем новый чертёж.

Теперь над головой поднимался прозрачный свод. Снег ложился на стёкла и медленно сползал вниз водяными дорожками. Под крышей сохранялось тепло, пахло влажной землёй, травами и водой.

Вдоль дорожек тянулись грядки с лекарственными растениями. В дальнем углу прижились колючие травы из Города Теней, которые главный садовник сперва называл сорняками, а потом начал тайком добавлять в свои лечебные настойки.

Цитадель тоже постепенно привыкала к жизни.

Не сразу — со скрипом, словно старые стены отвыкли от перемен. Но привыкала.

Я подошла к горшку у третьей колонны.

Серебристый пряноцвет выглядел так, будто всю зиму готовился умереть назло всем, кто пытался его спасти. Стебель оставался слишком тонким, листья потемнели по краям, а бутон несколько недель не раскрывался.

Первый росток погиб от холода.

Второй росток главный садовник залил водой, решив, что чем более редкое растение, тем больше воды ему требуется.

Третий росток выкопал Шепот: под корнями ему почудилась мышь.

После этого фамильяру запретили приближаться к горшку. Он воспринял запрет как личное оскорбление и несколько дней демонстративно спал рядом.

Я уже собиралась признать четвёртую попытку неудачной, но этим утром между листьями появилось серебристое свечение.

Бутон раскрылся.

Цветок оказался небольшим: пять узких лепестков с тонкими светлыми прожилками, тёмная сердцевина и едва заметное сияние по краям. Никаких ослепительных вспышек и торжественного звона, которые, судя по придворным трактатам, должны сопровождать любое достойное магическое явление.

Я коснулась лепестка.

Он был тёплым.

Шепот поднялся на задние лапы и потянулся носом к цветку.

— Даже не думай. В прошлый раз ты съел лечебный мох, а потом половину ночи светился в темноте.

Фамильяр опустился на лапы, но от горшка не отошёл.

— Я понимаю, что тебе понравилось. Садовнику — нет.

Шепот сел и обвил лапы хвостом, всем видом показывая, что чужое отсутствие чувства прекрасного его не касается.

Запах появился не сразу. Слабый, свежий, с лёгкой горечью. Он напоминал мокрый камень после дождя, холодный металл и пряную траву, растёртую между пальцами.

Я вдохнула глубже.

Никаких видений. Никаких чужих голосов и провалов в прошлое.

Просто живой цветок в восстановленной оранжерее.

Позади открылась дверь.

— Если это главный садовник, скажи ему, что я пользовалась ножницами.

— Он видел тебя с верхней галереи.

Я не обернулась.

— Тогда скажи, что у него испортилось зрение.

Адриан вошёл в оранжерею. По его шагам я уже различала, когда он сердит, устал или просто пытается найти меня раньше, чем очередной советник успеет втянуть его в разговор о налогах.

Сегодня в них слышалась усталость.

— Боюсь, садовник слишком хорошо тебя изучил, — продолжил Адриан. — Он описал нож, цвет рукояти и то, как ты спрятала его за спиной, когда заметила его на галерее.

— Доносительство среди садовников. При Валериусе такого не было.

— При Валериусе садовники боялись даже шептать.

— Зато умели хранить тайны.

Я повернулась.

На Адриане был тёмный камзол, застёгнутый до самого воротника. На плечах таяли редкие снежинки, волосы у висков были влажными. В подмышке он держал тонкую кожаную папку.

Даже сюда государство пришло вместе с ним.

Адриан заметил мой взгляд.

— Я только что с Совета.

— Я догадалась. В обычной жизни люди не носят с собой столько бумаги, если не собираются ею кого-нибудь наказать.