Я нервно смеюсь.

— Это было бы очень смешно, если бы не было так похоже на правду.

— Что он хочет?

Вопрос простой.

Ответа у меня нет.

Именно это пугает сильнее всего.

— Я не знаю, — говорю честно. — Иногда мне кажется, что я его просто раздражаю. Иногда — что он специально меня провоцирует. А иногда…

— А иногда?

Я закрываю глаза на секунду.

— А иногда он смотрит так, будто уже что-то решил за нас обоих.

Антон откидывается на спинку стула. Молчит.

Потом тихо спрашивает:

— Он трогал тебя?

Я открываю глаза.

— Что?

— Не в смысле… — он морщится. — Я про границы. Давил? Прижимал? Делал что-то, чего ты не хотела?

И вот тут я замираю по-настоящему.

Потому что вопрос вдруг оказывается сложнее, чем должен быть.

Давил? Да.

Прижимал? Да.

Делал что-то, чего я не хотела?…

Я отвожу взгляд.

— Нет. Не так.

Антон считывает это мгновенно.

— Мира.

— Я справляюсь.

— Это не ответ.

— Это единственный, который у меня есть.

Он сжимает губы. Видно, что ему не нравится. Видно, что он хочет сказать больше. Но вместо этого он только кивает.

— Хорошо. Тогда другой вопрос. Вера знает?

Я горько усмехаюсь.

— Вера знает все раньше, чем я сама успеваю понять.

— И?

— И она меня предупреждала.

— О чем?

— Что если я полезу туда, то потом не переживу.

Антон опускает взгляд.

— А ты полезла?

Я смотрю в кружку с чаем так долго, что поверхность успевает перестать дрожать.

— Кажется… да.

Тишина.

Потом он тихо чертыхается.

— Плохо.

— Очень.

— И что ты собираешься делать?

Я поднимаю голову.

И впервые за весь вечер отвечаю без паузы:

— Держаться от него подальше.

Антон смотрит на меня так, будто хочет рассмеяться и пожалеть одновременно.

— Ты сама-то в это веришь?

Я хочу сказать «да».

Правда хочу.

Но именно в этот момент телефон, лежащий на столе, вибрирует.

Мы оба смотрим на экран.

Сообщение.

От него.

Я не открываю сразу.

Антон медленно тянется к кружке.

— Ну? — спрашивает он.

Я разблокирую экран.

Текст короткий:

Завтра в семь выезжаем на объект. Не опаздывай.

И следом, через несколько секунд:

И перестань убеждать себя, что сможешь от меня отойти. Не сможешь.

Я сижу, не дыша.

Потом медленно кладу телефон экраном вниз.

Антон смотрит на меня.

— Даже спрашивать не буду.

Я поднимаюсь.

— А я не буду отвечать.

— Мира.

— Что?

— Ты опять дрожишь.

Я обнимаю себя за плечи.

Да.

Дрожу.

Потому что он снова прав.

Потому что я уже не уверена, что хочу держаться от него подальше так же сильно, как должна.

И потому что где-то очень глубоко, под страхом, под стыдом, под всей этой неправильностью уже начинает расти нечто куда страшнее влюбленности.

Ожидание.

Глава 9

Глава 9

Я не сплю почти до утра.

Лежу на диване у Антона, смотрю в потолок и упрямо убеждаю себя, что завтрашняя поездка — это просто работа. Просто выезд на объект. Просто несколько часов рядом с человеком, которого мне надо научиться не чувствовать.

Ничего сложного.

Ха.

К шести я уже сижу на краю дивана с кружкой слишком горячего чая и смотрю в одну точку. Антон возится на кухне, собирая себе кофе в дорогу.

— Ты выглядишь так, будто идешь не на стройку, а на эшафот, — замечает он.

— По ощущениям очень рядом.

— Может, не ехать?

Я поднимаю на него взгляд.

— И что? Сбегать до конца жизни? Прятаться по углам, как будто он монстр под кроватью?

Антон делает глоток кофе.

— А он не монстр?

Я невольно вспоминаю вчерашний вечер. Его ладонь у меня на пояснице. Его голос. Его взгляд, скользнувший по губам.

— Он хуже, — честно признаюсь я.

Антон кривится.

— Тогда тем более не понимаю, зачем ты едешь.

Я ставлю кружку на стол.

— Потому что если не поеду, он решит, что я испугалась. А я не испугалась.

— Врешь.

— Вру, — спокойно соглашаюсь. — Но ему об этом знать необязательно.

К семи я уже стою у здания офиса.

На мне темные джинсы, светлая рубашка и кроссовки — максимально удобно, максимально просто, максимально не похоже на девушку, которая полночи думала о своем начальнике и ненавидела себя за это.

Черная машина останавливается прямо напротив входа.

Водитель выходит первым, открывает заднюю дверь.

И я почти уверена, что сейчас там окажется кто угодно, только не он.

Но, конечно же, он.

Глеб сидит внутри, просматривая что-то в планшете. На нем темное пальто, волосы слегка влажные после душа, лицо сосредоточенное.

Он поднимает глаза.

— Садись.

Я ненавижу, как спокойно он это говорит.

Как будто не писал мне ночью то сообщение.

Как будто не влез ко мне в голову и не остался там.

Я сажусь молча.

Дверь захлопывается.

Машина трогается.

Первые пять минут мы едем в тишине. Только шуршание шин по асфальту и тихое гудение системы климат-контроля.

Я смотрю в окно.

Он — в планшет.

Будто мы чужие.

Будто между нами и правда ничего не происходит.

— Ты собираешься весь день изображать молчаливое сопротивление? — спрашивает он вдруг, не отрываясь от экрана.

— Я просто берегу силы на рабочий энтузиазм.

— Сомнительная стратегия.

— А вы, я смотрю, прекрасно спали.

Он наконец переводит взгляд на меня.

— Плохо.

Я не знаю, что ответить.

Потому что в его голосе нет игры. Он правда звучит уставшим.

— Почему? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю остановиться.

Глеб чуть усмехается.

— Сама догадаешься или подсказать?

Щеки тут же вспыхивают.

Я отворачиваюсь обратно к окну.

Вот и все. Вот и не было никакой «усталости». Был он. Все тот же.

— Самовлюбленный, — бормочу себе под нос.

— Услышал.

— Очень жаль.

— Мне — нет.

Машина выезжает из центра, и через полчаса стеклянные фасады сменяются серыми каркасами строящихся зданий. Кран, бетон, арматура, строительная техника. Все огромное, холодное, гулкое.

Мы подъезжаем к объекту, который больше похож на отдельный город.

Глеб выходит первым. Я следом.

Ветер тут же хлещет по лицу, запах сырого бетона и пыли въедается в воздух.

Навстречу к нам уже идет мужчина лет пятидесяти в каске и яркой жилетке.

— Глеб Ильич.

— Утро доброе, — кивает тот. — Как обстановка?

И все.

Я перестаю для него существовать.

Он идет вперед, задает точные вопросы, слушает ответы, замечает детали, которые я бы не увидела даже под лупой. Где просели сроки, где неправильно легли коммуникации, где подрядчик попытался схалтурить.

И вот тут меня накрывает совершенно новым ощущением.

Я завороженно смотрю на него.

Не как женщина — на мужчину.

А как человек — на силу.

На ту редкую, опасную силу, которая не нуждается в крике. Ему не надо повышать голос, чтобы его слушались. Не надо стучать кулаком по столу. Он просто произносит: «переделать», и вокруг все мгновенно начинает двигаться.

Он не играет в власть.

Он и есть власть.

И это почему-то пугает сильнее, чем если бы он был просто жестким.

Через час у меня уже леденеют пальцы, ветер залезает под одежду, а кроссовки покрываются тонким слоем серой пыли.

Глеб замечает это первым.

— Замерзла?

— Нет.

— Врешь.

— Немного.

Он снимает с себя пальто и, не спрашивая, накидывает мне на плечи.

Я замираю.

Ткань тяжелая, теплая. Пахнет им.

Слишком им.

— Не надо, — говорю я тихо. — Вы сами…

— Помолчи.

И идет дальше.

Я стою секунду на месте, в его пальто, с его запахом вокруг себя, и чувствую, как внутри все становится еще хуже.