— Не подходи ко мне.

Голос у меня чужой. Тонкий, сорванный, будто я не говорю, а держусь за последний край пропасти и кричу уже не ему — себе.

Он все равно идет.

Медленно. Спокойно. Так спокойно, что от этого только страшнее.

За его спиной дрожит свет огромного панорамного окна. Ниже — ночной город. Дорогой, холодный, безучастный. Там, за стеклом, машины, огни, чьи-то жизни. Здесь — только я, он и ребенок, о котором он еще ничего не знает.

Моя ладонь сама ложится на живот.

Совсем незаметно. Совсем по-животному. Защитить. Прикрыть. Спрятать.

Но от него ничего не спрячешь.

Глеб Ардов останавливается в двух шагах. На нем темная рубашка, расстегнутая у горла, лицо жесткое, как будто его высекли не из плоти, а из камня. И только глаза живые. Слишком живые. Слишком опасные.

— Еще шаг, и я уйду.

— Неправда, — отвечает он тихо.

У меня внутри все сжимается.

Вот за это я и ненавижу его больше всего. За его уверенность. За то, что он видит меня насквозь. За то, что даже сейчас, когда я стою перед ним разбитая, униженная, преданная, с его ребенком под сердцем, он смотрит так, будто мир все еще принадлежит ему.

Будто я — тоже.

— Ты не имеешь права меня удерживать, — выдыхаю я. — После всего, что сделал.

Он медленно склоняет голову набок. И на короткое, страшное мгновение мне кажется, что в его лице мелькает боль. Но она исчезает так быстро, что я почти уверена — мне почудилось.

— После всего, что сделал я? — переспрашивает он.

У меня вырывается нервный, рваный смех.

Вот так. Конечно. Он еще и будет делать вид, что не понимает.

Что не он разорвал меня на части.

Что не из-за него я бежала из города, как воровка.

Что не он женился на другой.

— Не смей, — шепчу, чувствуя, как к глазам подступают слезы. — Даже не смей сейчас делать из меня виноватую.

Глеб молчит.

И в этой тишине слышно только одно — как грохочет мое сердце.

Он переводит взгляд ниже. Туда, где моя рука все еще лежит на животе.

Замирает.

Я вижу этот момент. Вижу, как в его глазах что-то меняется. Как исчезает лед. Как он вдруг становится смертельно, пугающе внимательным.

— Мира, — впервые за весь разговор его голос дает трещину. — Что ты сейчас закрыла рукой?

Я резко отнимаю ладонь, будто обожглась.

Поздно.

Он уже понял.

Боже, нет.

Только не так. Только не здесь. Только не после всего.

— Ничего.

— Не лги мне.

— Я сказала — ничего!

Мой крик ударяется о стены, возвращается обратно и рассыпается в воздухе.

А он вдруг делает тот самый последний шаг.

Один.

Всего один.

И оказывается рядом.

Я чувствую его запах — холод, металл, дорогой парфюм, напряжение. Чувствую, как меня снова ведет от одного его присутствия, и от этого становится почти тошно. Нельзя. Нельзя все еще так на него реагировать. После всего — нельзя.

Но мое тело никогда не спрашивало у разума разрешения, когда дело касалось Глеба Ардова.

— Ты беременна? — спрашивает он глухо.

Я поднимаю глаза.

И в этот момент понимаю две вещи.

Первая — я все еще люблю его. Как бы ни пыталась это выжечь.

Вторая — если он сейчас узнает правду, моя жизнь уже никогда не будет мне принадлежать.

— Нет, — говорю я.

И это ложь становится началом войны.

---

Глава 1

Глава 1

Если бы мне кто-то три месяца назад сказал, что я буду стоять босиком на холодной плитке родительского дома и молиться, чтобы меня не заметили, я бы рассмеялась.

Сейчас мне не смешно.

Сейчас я прижимаю к груди папку с документами, слышу мужские голоса за дверью кабинета отца и понимаю, что если меня поймают — мне конец.

Не фигурально.

По-настоящему.

Потому что люди, которые пришли к отцу сегодня вечером, не похожи на тех, кому можно неловко улыбнуться и соврать что-нибудь про «не туда зашла».

У таких людей дорогие часы, тихие голоса и лица, с которыми не спорят.

Я стою в тени коридора, почти не дыша, и слушаю.

— У вас неделя, Виктор Сергеевич, — произносит один из мужчин. Голос у него ровный, спокойный. И именно поэтому по спине у меня бежит холод. — Дальше уже не разговор будет.

Отец молчит так долго, что мне начинает звенеть в ушах.

— Я все понимаю, — наконец выдавливает он. — Но неделя ничего не изменит.

— Тогда меняйте не обстоятельства. Меняйте подход.

Тишина.

Потом скрип кресла.

И еще один голос. Незнакомый. Низкий. Совершенно спокойный.

— Есть другой вариант.

Я вздрагиваю.

Потому что этот голос не похож на остальные. В нем нет угрозы в лоб. В нем вообще нет ничего лишнего. Он просто звучит так, будто все уже решено, а остальные должны только подстроиться.

— Какой? — быстро спрашивает отец.

— Союз.

Почему-то именно в этот момент мне становится нечем дышать.

Союз.

Я знаю, что это значит в нашем доме. Ничего хорошего это не значит никогда.

Я осторожно сдвигаюсь ближе к двери кабинета, цепляюсь пальцами за косяк и, затаив дыхание, смотрю в узкую щель.

Отца я вижу сразу. Он будто за последние месяцы постарел лет на десять. Лицо осунулось, плечи опущены, в пальцах — платок. Напротив него сидят двое мужчин.

Один мне неинтересен.

Второй…

Я цепенею.

Потому что он словно чужой этому дому. Чужой всему нашему теплому, дорогому, правильному интерьеру. Он сидит расслабленно, откинувшись в кресле, положив ладонь на подлокотник, и даже не пытается понравиться. На нем черный костюм, белая рубашка без галстука, волосы зачесаны назад, лицо жесткое, красивое до какой-то почти злой правильности.

И глаза.

Даже отсюда видно — глаза у него темные. Неприятно внимательные.

Он поднимает взгляд, и я отшатываюсь от двери так резко, будто меня ударило током.

Нет. Он не мог меня увидеть.

Не мог же?

Я прижимаю ладонь к груди.

Сердце колотится как бешеное.

— Мира?

Я дергаюсь всем телом и едва не роняю папку.

Слава богу, это всего лишь Вера.

Моя старшая сестра стоит в конце коридора в длинном домашнем платье цвета молока и смотрит на меня так, будто уже знает — я опять влезла туда, куда не надо.

— Ты что здесь делаешь? — шепчет она.

— А ты?

— Я спросила первая.

Я закатываю глаза и тут же морщусь. Не время.

— Там кто-то приехал к отцу.

— Я в курсе.

— И?

Вера медленно подходит ближе. Как всегда — идеальная. Прямая спина, собранные волосы, спокойное лицо. Иногда мне кажется, что ее не человек родил, а дорогой фарфор.

— И тебя это не касается, — отвечает она.

— Если это касается отца, это касается и меня.

— Нет, Мира. Это как раз касается тех, кто умеет думать, прежде чем делать.

Укол точный. Привычный.

Я сжимаю губы.

— Не начинай.

— Тогда не лезь.

Она смотрит на папку у меня в руках и резко прищуривается.

— Что это?

— Ничего.

— Мирослава.

— Господи, Вера, это просто документы по выставке. Я шла в свою комнату.

Сестра не верит ни слову. Я это вижу. Но не успевает она открыть рот, как дверь кабинета распахивается.

Мы обе замираем.

Сначала выходит тот самый незнакомец.

Он не торопится. Скользит по нам взглядом, и мне кажется, что у меня под кожей включается сигнал тревоги.

Вера выпрямляется еще сильнее. Чуть улыбается. Конечно.

А я стою босая, с растрепанными волосами, в футболке и штанах для сна, вцепившись в папку как в спасательный круг.

Мужчина переводит взгляд на меня. Чуть задерживается.

— Ваши дочери? — спрашивает он у отца, который выходит следом.

— Да, — быстро отвечает тот. — Старшая — Вера. Младшая — Мирослава.