— Это Антон, — говорю я. — Мой друг.

— Я догадалась.

Я делаю шаг назад.

— Входи.

Она проходит внутрь, снимает пальто, не оглядываясь по сторонам. Как будто пришла не в мой временный угол, а на деловую встречу.

Глеб заходит последним. Закрывает дверь.

Антон явно не собирается уходить.

И я благодарна ему за это сильнее, чем могу показать.

Мы стоим вчетвером в маленькой гостиной, и тишина здесь такая плотная, что кажется — если кто-то заговорит громче, треснут стекла.

Первой это делает Вера.

— Я приехала не ругаться, — говорит она.

— Неожиданное начало, — вырывается у меня.

Она бросает на меня взгляд.

— Не усложняй.

— Ты приехала сюда сама. Уже сложно.

Вера шумно выдыхает.

Потом, к моему полному шоку, смотрит не на меня.

На Глеба.

— Оставь нас.

Я перевожу взгляд на него.

Он хмурится.

— Нет.

— Глеб.

— Нет, Вера.

Она сжимает губы. Потом кивает.

— Хорошо. Тогда пусть все слышат.

Сестра поворачивается ко мне.

И впервые за много лет я вижу ее такой уязвимой.

Не идеальной.

Не холодной.

Просто уставшей женщиной, которой очень больно.

— Я не приехала за тем, чтобы отвоевывать его, — говорит она тихо. — Я приехала, потому что вчера поняла: если сейчас не скажу честно, мы уже никогда не сможем быть хотя бы людьми друг для друга.

Я молчу.

Антон тоже.

Глеб — неподвижен.

— Я не люблю его, — говорит Вера. — И никогда не любила.

У меня внутри что-то болезненно сжимается.

Я это знала.

И все равно слышать вслух тяжело.

— Но я правда хотела этот брак. Не из-за романтики. Не из-за влюбленности. А потому что устала быть дочерью, которая должна спасать все своим «правильным» лицом и манерами. Я думала, что если уж меня и продают, то хотя бы дорого. И безопасно. И в красивой упаковке.

Каждое ее слово бьет.

Потому что в них слишком много правды.

— А потом ты появилась между нами, и я сначала взбесилась не из-за него, — продолжает она. — Из-за тебя. Из-за того, что тебя снова выбрали. Даже в истории, где выбрали вроде бы меня.

Я опускаю глаза.

Больно.

Очень.

— Я тебе завидовала, — говорит Вера совсем тихо. — Всегда. Тому, как ты умеешь чувствовать. Как умеешь ломать правила. Как можешь уйти, хлопнуть дверью, жить по своему сердцу. Я так никогда не умела. Я всегда делала, как надо. И в итоге даже мужчина, который должен был стать моим мужем, смотрел не на меня.

Слезы жгут глаза.

У нее тоже.

Но она не плачет.

Как всегда. Даже сейчас.

— Я ненавидела тебя в тот момент, — признается она. — И хотела сделать тебе больно. Очень. Поэтому говорила все то, что говорила. Про роль. Про любовницу. Про то, что он тебя бросит. Часть из этого я говорила потому, что сама боялась именно этого — оказаться той, кого оставили.

Я не дышу.

Потому что это не извинение.

Это вскрытие.

Себя. Меня. Всего, что копилось между нами годами.

— И что теперь? — спрашиваю я хрипло.

Она смотрит прямо на меня.

— Теперь я хочу, чтобы ты перестала думать, будто украла у меня любовь. Ты ничего не украла. У меня ее там не было.

У меня подкашиваются ноги.

Я сажусь на край дивана.

Антон тихо опускается рядом.

— Но семью ты все равно разрушила, — добавляет Вера, и я вскидываю голову. — Просто не так, как думала. Ты разрушила ту ложь, в которой мы все жили. И я не могу тебя за это простить быстро. Может, вообще не смогу. Но и врать дальше не хочу.

Тишина.

Глеб подходит ближе.

Не ко мне.

К Вере.

— Мне жаль, — говорит он.

Она коротко кивает.

— Мне тоже.

Потом резко разворачивается, берет пальто и идет к двери.

Я поднимаюсь.

— Вера.

Она останавливается, но не оборачивается.

— Я правда не хотела…

— Знаю, — перебивает она. — Именно поэтому и хуже.

Дверь закрывается за ней негромко.

Но мне кажется, что в этот момент умирает какая-то целая эпоха.

---

Глава 21

Глава 21

После того, как Вера уходит, в комнате будто остается эхом ее голос.

Тяжелым, тихим, больным.

Я стою у окна и не могу ни на что опереться внутри. Ни на злость. Ни на чувство правоты. Ни даже на облегчение.

Потому что все оказалось сложнее.

И, наверное, честнее.

Антон первым нарушает тишину:

— Мне выйти?

Я оборачиваюсь.

Глеб смотрит на него спокойно. Без раздражения. Без привычного напряжения.

— Это решает Мирослава.

Я резко моргаю.

Потому что раньше он бы ответил за меня.

А сейчас — нет.

— Не надо, — говорю я. — Останься еще минуту.

Антон кивает, но поднимается с дивана.

— Я на кухне. Если что — я плохой, но очень шумный свидетель.

— Очень ободряюще, — бормочу я.

Он чуть касается моего плеча и уходит.

Мы с Глебом остаемся вдвоем.

И вот теперь становится по-настоящему страшно.

Потому что больше не на кого отвлечься.

Не за кого спрятаться.

— Ты специально привез ее? — спрашиваю я.

— Нет. Она сама меня нашла раньше, чем я успел подняться к тебе.

— И решил, что это хорошая идея?

— Я решил, что ты имеешь право услышать правду не только от меня.

Я качаю головой.

— Правды сегодня слишком много.

— Мало. Ее всегда мало, когда люди долго врут.

— Это сейчас была философия или самокритика?

— И то, и другое.

Я смотрю на него.

Он устал.

Правда устал.

Под глазами тень. Лицо жестче, чем обычно, но не от злости — от бессонницы и напряжения.

— Ты не спал? — спрашиваю почти против воли.

— Немного.

— Из-за меня?

— В основном.

Удивительно, как он умеет говорить такие вещи без капли театральности.

Просто как факт.

И именно это делает их опасными.

Я провожу ладонью по волосам, вздыхаю.

— Что ты собираешься делать дальше?

— С тобой?

— Со всем.

Он подходит ближе, но не слишком.

Соблюдает расстояние.

Новый навык. Непривычный.

— С помолвкой все закончено. С твоим отцом — тоже. По крайней мере, на тех условиях, на которых он рассчитывал. С прессой разберутся мои юристы.

— «Разберутся» — звучит очень мирно для тебя.

— Не нарывайся.

— Я серьезно.

— Я тоже. Уберут публикации, где возможно. Остальное перекроют другим инфоповодом.

— Каким?

Он смотрит на меня несколько секунд.

— Еще не решил.

Вот тут я напрягаюсь.

— Только не вздумай сделать вид, что я какая-нибудь сумасшедшая фанатка.

— Это был бы плохой ход.

— Для кого?

— Для нас обоих.

Пауза.

Нас обоих.

Я слышу это слишком остро.

— Ты все еще говоришь так, будто «мы» уже существуем, — тихо замечаю я.

— А ты все еще делаешь вид, что его нет.

Я закрываю глаза на секунду.

Потому что он снова бьет туда, где тонко.

— Я не умею так быстро перестраиваться, Глеб.

— Я знаю.

— И я не уверена, что смогу тебе поверить.

— Тоже знаю.

— И?

Он подходит еще ближе. Настолько, что я чувствую его тепло, но он не касается.

— И я все равно буду рядом, пока ты не перестанешь шарахаться от каждого моего слова.

— Самоуверенный.

— Упорный.

— Ужасный.

— Но нужный.

Я нервно смеюсь.

Потому что если не смеяться, то можно просто утонуть во всем этом.

— А если я все-таки уеду?

— Тогда я приеду.

— А если очень далеко?

— Значит, дальше полечу.

— А если я не скажу куда?

— Найду.

Я смотрю на него, и мне одновременно хочется стукнуть его чем-нибудь и прижаться лбом к его груди.

— Ты вообще когда-нибудь сомневаешься?

— Только в том, что поздно начал тебя добиваться нормально.

Сердце снова делает этот болезненный, сладкий кульбит.