Второй…

У меня все внутри падает.

Глеб.

Что он здесь делает в такую рань?

Я захожу и замираю.

Отец сидит за столом, бледный и раздраженный. Перед ним чашка кофе, к которой он не притронулся. Глеб стоит у окна с телефоном в руке, в темно-сером костюме, словно уже давно проснулся, принял десяток решений и разрушил пару чужих судеб до завтрака.

Он первым замечает меня.

Скользит взглядом снизу вверх.

Спокойно. Внимательно.

— Доброе утро, Мирослава.

Я даже не отвечаю сразу.

— Доброе, — наконец выдавливаю.

Отец шумно выдыхает.

— Ты как раз вовремя. Мне нужно уехать, а Глеб Ильич предложил решить еще один вопрос.

Я настораживаюсь мгновенно.

— Какой?

Отец смотрит на меня так, будто уже ждет сопротивления.

— Твою стажировку.

— Мою что?

— Ты сама говорила, что хочешь работать не под моим крылом. Получить опыт. Так вот. У Глеба Ильича есть свободное место в центральном офисе.

Я поворачиваюсь к Ардову так резко, что волосы бьют по щеке.

Он даже не двигается.

Только наблюдает.

— Нет, — говорю сразу.

— Мирослава, — предупреждающе начинает отец.

— Нет, — повторяю я уже громче. — Я не буду у него работать.

— Почему? — спокойно спрашивает Глеб.

И вот это бесит сильнее всего. Его ровность. Как будто мое сопротивление — просто часть утреннего сценария, который он уже просчитал.

— Потому что не хочу.

— Веский аргумент.

— Для меня — вполне.

Отец резко ставит чашку на стол.

— Ты пойдешь туда, куда я скажу.

— Нет.

— Не смей мне перечить.

— Тогда не распоряжайся мной, как мебелью!

Тишина падает на кухню тяжело и сразу.

Отец поднимается.

Лицо у него становится страшным — именно таким, когда он больше не пытается быть хорошим.

— Ты живешь в этом доме, ешь за мой счет, носишь одежду, за которую платила не ты, и еще смеешь разговаривать со мной в таком тоне?

Я сжимаю пальцы в кулак.

Больно. Сильно.

Но отступать уже поздно.

— Я не просила рожать меня под проект, папа.

Его лицо белеет.

Я сама понимаю, что перешла черту.

Но уже поздно.

— Вон, — говорит он тихо.

Я моргаю.

— Что?

— Я сказал — вон отсюда.

— Виктор Сергеевич, — впервые вмешивается Глеб.

Отец не смотрит на него.

— Если моя дочь считает, что может жить по своим правилам, пусть начнет прямо сегодня.

Я стою, как будто меня ударили.

Он это серьезно.

Господи.

Он это серьезно.

— Прекрасно, — шепчу. Потом громче: — Прекрасно.

Разворачиваюсь и вылетаю из кухни, почти ничего не видя перед собой.

Поднимаюсь в комнату, хватаю рюкзак, ноутбук, зарядку, документы. Руками трясет так, что я дважды роняю телефон на пол.

Вера появляется в дверях, когда я уже пихаю в сумку последнюю футболку.

— Что ты делаешь?

— Ухожу.

— Мира…

— Даже не начинай.

— Ты сама его довела.

Я замираю. Медленно выпрямляюсь.

— Правда?

— Да.

— Конечно. Это же всегда я.

— Не переворачивай.

— Это ты не переворачивай! — я разворачиваюсь к ней. — Ты сидишь и молча соглашаешься на брак с мужчиной, которого не знаешь, отец выставляет меня из дома, потому что я отказалась играть в его удобную дочь, а виновата — опять я?

Вера бледнеет.

Но молчит.

Потому что ей нечего сказать.

Я закидываю рюкзак на плечо и иду к двери.

На лестнице меня догоняет голос:

— Мирослава.

Я оборачиваюсь.

Внизу стоит Глеб.

Один.

Отец, видимо, уже ушел.

Вера так и осталась в комнате.

И мы с ним — впервые почти наедине.

— Чего вы хотите? — спрашиваю я устало.

Он поднимается на пару ступеней выше.

— Предлагаю тебе не делать глупостей.

— Поздно. Я родилась.

Глеб чуть прищуривается.

— Смешно.

— Я не старалась.

Он смотрит на мой рюкзак.

— Куда пойдешь?

— Не ваше дело.

— Уже мое.

Я нервно смеюсь.

— Что, простите?

— Если ты будешь работать у меня, тебе не придется ночевать по чужим диванам и делать вид, что ты независима только потому, что ушла красиво.

Мне хочется швырнуть в него рюкзаком.

— Вы вообще всегда так разговариваете с людьми?

— Только с теми, кто врет себе.

Я делаю шаг вниз.

Останавливаюсь напротив него.

— А с теми, кого покупаете, как разговариваете?

Его взгляд темнеет.

— Я тебя не покупаю.

— Конечно. Просто очень удобно, что у вас внезапно нашлась работа именно для меня. В тот же день, когда вы решили купить мою сестру.

Это я зря.

Потому что в следующую секунду он становится пугающе тихим.

— Еще раз скажешь слово «купить» в таком контексте — пожалеешь.

По коже проходит холод.

Но я уже не могу остановиться.

— Правда глаза режет?

Он делает еще шаг.

Теперь мы слишком близко.

Слишком.

— Нет, Мирослава. Просто ты пока не понимаешь, куда именно суешься.

— Тогда, может, не буду.

Я обхожу его, спускаюсь вниз и выхожу из дома, не оглядываясь.

Только на улице понимаю, что дрожу.

Не от холода.

От него.

И это злит меня сильнее всего.

---

Глава 4

Глава 4

— Ты где?

Голос Антона в трубке сонный, но уже настороженный.

Я стою с рюкзаком у автобусной остановки, смотрю на пустую дорогу и вдруг понимаю: если сейчас не услышу хотя бы один нормальный голос, то просто сяду на бордюр и начну реветь.

— У тебя, надеюсь, нет девушки?

— Смотря зачем ты спрашиваешь, — оживляется он мгновенно.

— Затем, что мне нужен диван. Срочно.

Пауза.

Потом — уже серьезно:

— Что случилось?

Я закрываю глаза.

— Я все расскажу. Можно я сначала просто приеду?

— Конечно. Адрес помнишь?

— Помню.

— Мира…

— Что?

— Я сварю тебе какао. Экстренное. Антикризисное.

У меня внутри что-то срывается — не боль, не смех, а что-то между. Я шмыгаю носом.

— Спасибо.

Антон — единственный человек, с которым мне не надо объяснять себя по частям.

Мы знакомы с четырнадцати лет. Познакомились на каком-то летнем архитектурном интенсиве, куда меня отправили в наказание, а его — потому что он сам захотел. С тех пор он пережил все мои скандалы, переезды, идеи, истерики, провалы и попытки «начать новую жизнь с понедельника».

Он не был в меня влюблен.

Я не была влюблена в него.

Мы просто были… друг другу своими.

И именно поэтому через сорок минут я уже сижу на его кухне в огромной серой футболке, которую он вручил мне вместо пижамы, и смотрю в кружку с какао так, будто там ответы на все вопросы.

Антон напротив. Волосы торчат в разные стороны, глаза еще сонные, но лицо уже сосредоточенное.

— Итак, — говорит он. — У тебя выражение лица человека, который либо кого-то убил, либо влюбился. Ставлю на второе. Потому что после убийства ты была бы бодрее.

Я поднимаю на него тяжелый взгляд.

— Не шути.

Он сразу серьезнеет.

— Прости. Рассказывай.

И я рассказываю.

Не все.

Не про то, как у меня дрожали колени под взглядом Глеба Ардова. Не про его голос. Не про то, что меня бесит не сам факт его существования, а то, как остро я на него реагирую.

Но про сделку. Про Веру. Про отца. Про предложение работать у него.

Антон слушает молча. Только пару раз ругается сквозь зубы.

А потом откидывается на спинку стула и медленно выдыхает.

— Звучит так, будто ты влезла в очень плохую историю.

— Спасибо, это я уже поняла.

— Нет, я серьезно. Этот Ардов… он кто вообще?

— Девелопер. Инвестор. Угроза общественному спокойствию.

— Красивый?

Я смотрю на него в упор.

Антон поднимает ладони.

— Что? Это важный следственный вопрос.

— Отвратительно красивый.