- Пришла, - соглашаюсь я.

Он поворачивается ко мне. В полутьме лицо его близко, очень близко, и я вижу, как он смотрит - внимательно, серьёзно, без той насмешки, что бывает днём.

Я первая тянусь к нему.

Поцелуй получается не нежным.

В нём слишком много всего накопленного - злость, и боль, и те двенадцать лет, и балкон, и его голос в ресторане, и вся эта сумасшедшая история, которая началась с фингала и тональника в аптеке.

Он отвечает сразу, наполняя поцелуй страстью.

Я помню его. Тело помнит, даже когда голова пыталась забыть. Помнит, как он целует - требовательно, глубоко, с той уверенностью, которая когда-то сводила меня с ума восемнадцатилетнюю.

Сейчас тоже сводит. Мне тридцать два, и я ничуть не умнее той девчонки.

Плед падает с плеч. Его руки - в моих волосах, на моей спине, везде сразу, горячие и уверенные. Я слышу собственное дыхание. Оно уже не ровное, совсем не ровное, и мне должно быть стыдно, но стыда нет.

Есть только он. Его запах, его руки, его голос, который говорит моё имя снова и снова - тихо, почти на выдохе.

- Арина... - выдыхаю я, когда у меня хватает на это воздуха.

- Дверь закрыта. - Он касается губами моей шеи. - Она спит.

Знаю. И всё равно боюсь. Боюсь всего: что она проснётся, что я потеряю голову окончательно, что утром буду жалеть. Что не буду жалеть.

Что это ничего не решает и одновременно меняет всё.

Но он целует меня снова, и мысли уходят.

Я толкаю его в грудь, заставляю лечь на диван. Мир кружится и перестает существовать. Остается только страсть, стирающая все рамки и границы.

Я снова его. Он снова мой.

На одну ночь.

Мы лежим в тишине.

Я на его плече, он смотрит в потолок, пальцы его медленно, рассеянно скользят по моему плечу. За окном начинает светать - совсем чуть-чуть, едва заметно, но темнота уже окрасилась в розовый.

Надо встать. Вернуться в спальню до того, как Арина проснётся.

Не могу.

- О чём думаешь? - спрашивает он тихо.

- О том, что я дура, - отвечаю честно.

Он усмехается. Я чувствую это по тому, как двигается его грудь.

- Почему?

- Потому что это всё усложняет.

- Оно и так было сложно, Кать.

Правда. С той минуты, как я влетела в него у дверей магазина, всё стало сложно. Или ещё раньше: с той минуты, как он вообще появился в нашей школе в девятом классе и сел рядом со мной.

- Миша. - Я поднимаю голову, смотрю на него. - Что теперь?

Он смотрит на меня в полутьме - долго, серьёзно.

- Не знаю, - говорит честно.

Вот в этом весь Самсонов. Никаких обещаний, никаких красивых слов. Просто и страшно одновременно.

Я не отвечаю. Кладу голову обратно на его плечо.

За дверью спит моя дочь. Его дочь. Он пока не знает этого - или знает, но мы не сказали вслух. Но сейчас это и не важно.

Сейчас есть только эта комната. Его плечо. Рассвет за шторой.

Тишину обрывает вибрация.

Миша встает, лостает из брюк телефон. На мгновение я вижу имя звонящего - “Кристина.”

Внутри все обрывается.

Самсонов бросает на меня быстрый взгляд и уходит на балкон. Закрывает дверь. Он берет трубку, и даже через стекло я слышу его бодрый голос:

- Да, малышка.

Скидываю плед. Иду в душ.

Глаза жжет, но я прогоняю слезы злостью.

Глава 11

Глава 11

Душ я принимаю долго.

Стою под горячей водой и смотрю на кафельную стену, пока пальцы не начинают морщиться. Вода смывает его запах с кожи, и я не знаю, хочу я этого или нет. Наверное, хочу. Наверное, так правильно.

Малышка.

Бодрым голосом, в три часа ночи, когда я лежала у него на плече.

Дура. Дура, дура, дура.

Выхожу из душа. Натягиваю вчерашнее платье - другой одежды нет, и это ещё одно унижение к коллекции за сегодняшнюю ночь. Смотрю на себя в зеркало. Тушь размазана, волосы влажные, под подбитым глазом синяк всё ещё желтеет.

Вот она, Катя Петрушкина. Тридцать два года, муж-алкоголик, любовник с женой и полное отсутствие идей, что делать дальше.

Выхожу из ванной.

Миша стоит посреди комнаты. Одет, телефон убран в карман, смотрит на меня так, будто уже всё знает и заранее готовится к разговору.

- Кать...

- Разбужу Арину, - говорю ровно, не останавливаясь. - Нам пора.

- Подожди. Дай мне объяснить.

- Не надо ничего объяснять.

Прохожу мимо него в спальню. Сажусь на край кровати, трогаю дочь за плечо.

- Аришка. Просыпайся, солнышко.

Она мычит, переворачивается, натягивает одеяло на голову.

- Мам, ещё пять минут...

- Нет, вставай. Едем домой.

Чувствую, что Миша стоит в дверях. Не смотрю на него.

Арина садится, щурится на свет, видит незнакомую комнату и вспоминает всё сразу, это видно по выражению лица. Больница. Папа. Гостиница.

- Уже уходим? - спрашивает тихо.

- Уже уходим.

Она не спорит. Слезает с кровати, ищет кроссовки, находит под кроватью. Собирается молча.

В лифте мы стоим втроём.

Арина смотрит в телефон. Наверное, пишет Лене про гостиницу, которую не успела толком сфотографировать. Миша смотрит на меня. Я смотрю на цифры над дверью.

Семь. Шесть. Пять.

Только бы он не начал говорить при Арине.

Не начинает.

У выхода он останавливает нас. Нет, не так… Он останавливает Арину.

- Подожди секунду, - говорит он ей. Лезет в карман, достаёт купюру, протягивает. - Купишь себе завтрак в том кафе напротив. Вон там, видишь вывеску? Подожди нас там.

Арина смотрит на меня. Я киваю. Коротко, без энтузиазма, но киваю.

Дочь уходит. Мы остаёмся вдвоём у стеклянных дверей гостиницы, и я скрещиваю руки на груди.

- Говори.

- Это не то, что ты думаешь.

- А что я думаю?

- Что я позвал тебя, зная, что дома ждёт жена.

Именно так я и думаю.

- Разве не так?

Он молчит секунду, и это молчание красноречивее любого ответа.

- Наш брак... это сложно объяснить.

- Попробуй.

- Не здесь. Не сейчас.

- Тогда когда, Миша? - в голосе прорывается что-то острое, и я не успеваю это сдержать. - Ты спал со мной. Сегодня. И говоришь - сложно объяснить. Что тут объяснять?

- Кать...

- Не надо. - я делаю шаг назад. - Я сама виновата. Я пришла сама, никто не тащил. Просто не надо делать вид, что всё иначе, чем есть.

- Я не делаю вид.

- Делаешь. - смотрю на него прямо. - Ты женат, Миша. У тебя сын. А я... я просто старая история, которую удобно вспомнить на одну ночь.

Что-то меняется в его лице. Резко, болезненно.

- Ты в это сама веришь?

Нет. Не знаю. Не хочу думать об этом прямо сейчас, стоя у стеклянных дверей гостиницы в помятом вчерашнем платье.

- Вызови нам такси, пожалуйста, - говорю вместо ответа.

Долгая пауза. Он смотрит на меня так, что хочется отвести взгляд. Не отвожу.

- Хорошо, - говорит наконец.

Достаёт телефон. Вызывает. Мы стоим рядом и молчим.

Минута. ДВе. Три.

Арина возвращается из кафе с круассаном в руке и довольным видом. Смотрит на нас по очереди, но ничего не не говорит.

Машина приходит быстро.

Миша открывает дверь Арине, потом мне. Я сажусь, не глядя на него. Слышу, как он тихо говорит:

- Я напишу. Нам надо все обсудить.

Не отвечаю. Дверь закрывается.

В такси Арина прижимается ко мне плечом и молчит всю дорогу.

Моя девочка. Лучшая девочка на свете. Целую ее в макушку.

Дома тихо. Саши нет — куртка не висит на крючке. Я останавливаюсь посреди прихожей, смотрю на пустую вешалку.

Надо радоваться. Его нет - и хорошо.

Но радость не приходит. Есть только усталость, такая глубокая, что хочется лечь прямо здесь, на коврике у двери, и не вставать.

- Мам, я к Лене? - спрашивает Арина осторожно. - Мы вчера так и не закончили танец...

- Иди, - говорю. - Только пообедать вернись.

Она исчезает быстро, с явным облегчением. Умница. Чувствует, что маме нужно побыть одной.