Боже. И зачем я сюда пришла.

- Ты, конечно же, Самсон, - усмехается Маша. - А ты про кого подумал?

- Про вас, само собой.

Отвечает ей. Смотрит на меня.

Тёмные глаза спокойные, внимательные, не отпускают. Я не могу ни отвести взгляд, ни моргнуть, ни дышать нормально. Хочу встать и не встаю.

Потом его лицо меняется.

Он тянет руку. Уверенно, без предупреждения, и берёт меня за подбородок. Приподнимает. Смотрит на синяк.

- Это что?

Тихо спрашивает. Но в голосе что-то такое, от чего кровь начинает двигаться медленнее.

Дёргаю головой. Он не отпускает сразу - держит секунду дольше, чем нужно. Потом разжимает пальцы.

- Упала, - говорю в сторону.

- Как же, - цедит он. - На что падают так, что остаётся след от кулака?

И тут что-то во мне обрывается.

Кто он такой? Кто он такой, чтобы спрашивать?! Первая любовь, которая оказалась предательством. Человек, который бросил меня одну с тем, что случилось. Который двенадцать лет жил своей жизнью: жена, сын, всё хорошо. Пока я...

Я резко встаю. Стул скрипит.

- Тебе какая разница, Самсонов? Не лезь.

- Кать, если тебя кто-то бьёт...

- Да пошёл ты!

Это вырывается само. Громче, чем я хотела. За соседними столами затихают.

- Героем решил побыть? Не надо. Не лезь в мою жизнь - она тебя не касается. Разбирайся со своей семьёй, а ко мне не подходи. Не говори со мной. Вообще.

Я слышу себя со стороны. Слышу, как срываюсь, не на него даже, на всё сразу. На Сашу, на фингал, на двенадцать лет, на то, что Арина ночует у подруги, потому что я не могу обеспечить ей нормальный дом. На то, что он стоит здесь такой уверенный, такой успешный и смотрит на меня своими тёмными глазами.

Остановиться не могу.

Весь зал смотрит на нас. Щёки горят.

- Кать, я не то имел в виду, - говорит он тихо.

- Мне всё равно.

Маша касается моей руки:

- Петрушкина, остынь...

Открываю рот и закрываю. Если отвечу сейчас, нагрублю ей. Стою и молчу, сжав зубы.

И в этой тишине вдруг вибрация в кармане.

Достаю телефон, смотрю на экран.

"Доченька".

Арина никогда не звонит, когда она у Лены. Никогда. Они всегда слишком заняты: танцы, смех, тик-ток. Если она звонит...

Принимаю вызов, ещё не понимая, что сейчас услышу.

- Солнышко, что такое?

Один всхлип. Один… и всё внутри обрывается.

- Мама. - голос тонкий, напуганный. - Я в больнице. Приезжай.

- Что случилось? Арина, скажи мне, что...

Связь обрывается. Короткие гудки. Перезваниваю - недоступна.

Я не чувствую ног. Телефон в руках, надо вызвать такси, надо найти приложение, надо… Но деревянные пальцы не слушаются, экран расплывается, я не могу найти нужный контакт, не могу сосредоточиться ни на секунду.

- Кать.

Самсонов стоит передо мной.

- Я отвезу.

- Нет. Я на такси.

- Пятница, вечер. Ждать минимум двадцать минут. - голос спокойный, твёрдый, без лишних слов. - Я не пил. Машина здесь. Поехали.

Я не хочу. Я так не хочу, чтобы он был рядом… Там, где Арина. Не хочу, чтобы он увидел её даже мельком.

Но дочь сейчас одна в больнице и плачет. Что-то случилось.

Крепкие руки ложатся на плечи, нее грубо, но уверенно, и ведут к выходу.

И я иду.

Единственное, что имеет значение - чтобы с Аришей было всё хорошо. Всё остальное уже потом.

Всё остальное - потом.

Глава 6

Глава 6

Самсонов молчит всю дорогу.

За это я ему благодарна больше, чем за всё остальное.

Большой чёрный внедорожник режет пятничные пробки уверенно - он перестраивается, обгоняет, находит просветы там, где казалось бы невозможно протиснуться. В другое время я бы что-нибудь сказала про манеру вождения. Сейчас я смотрю на дорогу и считаю светофоры.

В висках пульсирует. Горло сжато.

Аришка. Моя девочка.

Как же я боюсь тебя терять. Ты единственное, что у меня есть. Единственное, что точно моё. Несмотря ни на что, несмотря ни на кого.

Однажды я уже почти потеряла тебя.

Кровотечение открылось за две недели до срока - резко, без предупреждения, прямо среди ночи. Скорая, операционная, голоса врачей, которые звучали как сквозь вату.

"Слишком сильное кровотечение. Она может потерять ребёнка."

Три дня Арина была в реанимации для новорождённых. Почти месяц еще в детском отделении. Я ходила к ней и смотрела через стекло, и не понимала, молюсь я или просто стою и дышу.

На животе остался тонкий шрам. Я иногда провожу по нему пальцем… Просто чтобы помнить, как это было. Чтобы не забывать, чего стоило то время.

И был ещё один момент, о котором мне до сих пор стыдно.

Когда я очнулась после наркоза, в бреду, не понимая, где я и что со мной, я звала не мужа. Не врачей. Не маму.

Я звала Мишу.

Даже тогда. Даже после всего.

Скашиваю взгляд в его сторону. Руки на руле - спокойные, уверенные. Профиль резкий, скулы обозначены тенью. Он не смотрит на меня.

Слава Богу.

Почти двенадцать лет назад

Август принёс прохладу после невыносимого июля, и я шла на почту в обед почти вприпрыжку, наслаждаясь свежим ветерком.

- Теть Лен, мне заказное, - протянула извещение и паспорт.

Она порылась в деревянном ящике, вытащила конверт. Московский штамп на углу.

- Из института? - прищурилась она. - Ну давай уже, открывай. Мне тоже интересно.

Руки тряслись. Канцелярский нож соскользнул,и я едва не порезалась. Вытащила листок, нашла нужную строку.

Слёзы потекли раньше, чем я успела что-то сказать.

- Не взяли? - заохала теть Лена. - Да ты не плачь, к нам на бухгалтера пойдёшь, или на...

- Взяли! - перебила я и засмеялась прямо сквозь слёзы. - Взяли, теть Лен! На дизайнера! В Москву!

- Вот шельма, - хохотнула она. - Беги, мамку обрадуй!

- Ага!

Но я бежала не домой.

Я хотела рассказать Мише.

Самсонов появился в нашей школе в девятом классе. Перевёлся откуда-то, сразу стал центром притяжения. Спортсмен, красавец, и эти глаза - тёмные, чуть насмешливые. Девчонки ходили за ним табуном.

Но почему-то в первый же день он сел рядом именно со мной.

Потом я долго думала, почему. Так и не знаю до сих пор.

Два года мы были не разлей вода. Он встречался с разными девчонками из школы, но всегда это было как-то ненадолго, не по-настоящему. Я же дружила с ним и влюблялась всё сильнее. Молча, стараясь не показывать. Мне казалось, мы слишком разные. Мне казалось, я ему никогда не понравлюсь.

А когда пришло время выпускного, я вдруг поняла, что другого шанса рассказать ему о своих чувствах не будет. Или я скажу сейчас, или до конца дней буду мучиться от того, что не призналась. Да и чего было терять, когда через три месяца мы все равно бы разъехались кто куда?

После одного из танцев я утащила его с веранды ресторана, завела за угол. Он смотрел на меня с лёгким удивлением.

- Странная ты сегодня, Катюнь.

- Я люблю тебя, - сказала я прямо.

Миша замолчал. Смотрел. Я уже начала жалеть о сказанном. Ждала насмешки, неловкого "ты мне как друг", чего угодно.

- Правда? - выдавил он наконец. - Но ты же на своей днюхе, когда восемнадцать праздновали, сказала, что в жизни бы на меня не взглянула. Что я тебе как брат.

- Я соврала.

Щёки горели так, что я была рада ночной тьме.

Он вдруг засмеялся. Коротко, тихо, и я дёрнулась уйти, решив, что всё, это конец. Хотелось провалится сквозь землю. Но он поймал меня за руку, развернул, прижал к себе.

- Я тоже, Петрушка, - сказал он в моё ухо. - Я просто боялся после той твоей днюхи. Думал, навсегда в друзья записала.

Первый поцелуй был там, за углом ресторана, под июньским небом.

А потом пришло лучшее лето в моей жизни. Мы строили планы: оба в Москву, будем встречаться каждый день после пар. Всё казалось таким простым. Таким настоящим.

Жаль, не суждено было.