Я подхожу, встаю рядом. Молчу.

Он молчит тоже.

Потом он кашляет - коротко, неловко, и говорит в окно:

- Чай будешь?

- Буду, - говорю я и обнимаю.

И всё.

Больше ничего не нужно.

Ночью, когда Арина засыпает и в квартире становится совсем тихо, Миша говорит:

- Кать.

- Что?

- Я злился на тебя. Долго. Ещё злюсь иногда, если честно.

Я знаю. Я вижу это иногда - в том, как он замолкает на полуслове, в том, как смотрит на Арину с каким-то выражением, которое я не умею читать до конца.

- Я знаю, - говорю я.

- Но я также думаю, - продолжает он, - что двенадцать лет прошло. И они уже не вернутся. И злиться на то, что не вернуть - это просто тратить впустую то, что есть сейчас.

Я смотрю на него в темноте.

- Это не значит, что всё сразу хорошо, - говорит он. - Просто... я выбираю вот это. Тебя. Её. Вот это всё.

Я не отвечаю. Просто придвигаюсь к нему, и он обнимает меня, и мы лежим так в темноте, и за окном тихий город, и в соседней комнате спит наша дочь.

Наша. Я только сейчас позволяю себе это слово - по-настоящему, без страха.

Наша дочь.

Наша жизнь.

Наконец-то.

ЭПИЛОГ

ЭПИЛОГ

Воскресное утро начинается с того, что Арина врывается на кухню раньше всех и обнаруживает, что завтрак ещё не готов.

- Доброе утро, - говорит она и лезет в холодильник за соком.

- Доброе, - отвечаю я у плиты.

- Мам, ты всё ещё хочешь назвать его Андреем?

- Мы с папой ещё не решили.

Я говорю это и не замечаю. Просто говорю "с папой", как говорят о чём-то само собой разумеющемся. Арина тоже не замечает. Просто кивает и тянется за стаканом.

Вот так это теперь работает.

Миша заходит на кухню через минуту - в футболке, со взлохмаченными волосами, щурится на свет. Смотрит на мой живот с тем выражением, с которым смотрел все последние месяцы - немного растерянно и очень тепло одновременно.

- Как ты?

- Нормально. Он всю ночь пинался.

- Характер показывает, - говорит Арина авторитетно. - Это в вас обоих. Вы оба такие.

- Это ты такая, - говорю я.

- Я? Я тихая и скромная. Не ребенок, а ангел.

Миша смотрит на неё с таким видом, что Арина не выдерживает и смеётся. Она уже входит в подростковый кризис в свои двенадцать. Ох, сколько нас ждет…

Днём звонит Кристина.

Мы разговариваем минут двадцать - про Артёма, который пошёл в садик и уже командует там всей группой, про её нового мужчину, которого она называет просто "он" с интонацией, от которой сразу всё понятно. Я рассказываю про живот, про то, что Арина каждый день придумывает новое имя для брата.

- Как она? - спрашивает Кристина.

- Хорошо. Привыкает. Медленно, но хорошо.

- Это правильно, - говорит Кристина. - Пусть не торопится.

Я думаю иногда, как странно всё вышло. Что мы с ней - почти подруги теперь. Что именно она пришла тогда и сказала то, что нужно было сказать. Что без неё всё могло бы затянуться ещё на сколько угодно.

- Спасибо тебе, - говорю я. - Ты знаешь за что.

- Знаю, - говорит она. - Не благодари. Мне тоже было нужно.

Вечером мы едем в деревню - все трое.

Мама ждёт с пирогами, Гриша-петух орёт во дворе, котёнок из-под сарая вырос в огромного рыжего кота и теперь разгуливает по дому с таким видом, будто это его дом, а не мамин.

Арина бежит здороваться с котом первым делом. Потом с бабушкой. Потом вспоминает про петуха и идёт здороваться с петухом.

Мама смотрит на мой живот, качает головой.

- Большой уже.

- Большой, - соглашаюсь я.

Она смотрит на Мишу, который помогает Арине нести что-то из машины.

- Хорошо, - говорит мама просто. Не вопрос, не удивление. Просто констатация.

- Хорошо, - соглашаюсь я.

И это правда. Просто хорошо. Без оговорок, без "но", без страха, что сейчас что-то пойдёт не так.

Просто хорошо.

Ночью, когда все уже спят, я выхожу на крыльцо.

Старая привычка.

Звёзды - те самые, деревенские, близкие. Тихо. Пахнет травой и немного дымом - кто-то из соседей затопил баню.

Дверь скрипит за спиной. Миша садится рядом - молча, как садился уже много раз на этом крыльце.

Мы молчим. Смотрим на звёзды.

Живот тихонько толкается изнутри - настойчиво, требовательно.

- Пинается, - говорю я.

- Слышу, - говорит Миша. Кладёт руку мне на живот - осторожно, как кладут, когда ещё не совсем привыкли к тому, что это можно.

- Привет, - говорит он тихо, не мне, ему. - Не торопись.

Я смотрю на него в темноте и думаю, что год назад стояла вот так же на крыльце - одна, с телефоном в руках, и не знала, брать трубку или нет.

Взяла. Хорошо, что взяла.

Жизнь иногда всё-таки умеет исправлять свои шутки. Только очень медленно. И иногда чужими руками.

Но умеет.