Сегодня я решила поговорить.

Села напротив него за стол. Заглянула в глаза - мутные, плавающие.

- Саш.

Он усмехнулся - криво, с той пьяной снисходительностью, которую я возненавидела больше всего.

- А, наша блудница явилась. Где шлялась? С хахалями?

- На работе, - ответила я ровно. - Зарабатывала деньги. На еду. На кружки Арине. На квартплату.

- Осуждаешь меня? - лицо его скривилось. - Да ты благодарна мне должна быть! Я тебя подобрал. С пузом. Ты вообще понимаешь, что я для тебя сделал?

Я знала, что он это скажет. Он всегда это говорит, когда ему нечего больше сказать.

- Ты сам этого хотел, - ответила тихо. - Говорил, что любишь меня. Что готов принять моего ребёнка. Так и было все эти годы. Что изменилось, Саша?

Он опрокинул ещё стакан. Крякнул. Посмотрел на меня, и в глазах что-то такое мелькнуло, от чего мне стало не по себе.

- Ты Аринку видела? Или в шары долбишься?

Я не поняла. Качнула головой.

- Да она же его копия, - выдохнул он с отвращением. - Копия этого говнюка. Ты нагуляла его копию, Катька, и притащила мне. Как мне это любить? Как?

Я встала.

Гнев поднялся откуда-то снизу, горячий, чистый, без примеси страха.

- Не смей так говорить о нашей дочери. Она считает тебя отцом. Она тебя любит.

Саша тоже встал. Медленно, чуть покачнувшись, держась за край стола.

- Мне срать, кого она там любит. Я её ненавижу. И тебя, - он сделал шаг, - тоже ненавижу.

Я видела это. Секунду - не больше. Его руку, которая поднялась слишком быстро.

Удар обрушился на скулу… тяжёлый, тупой. Я упала, стул рухнул рядом, ударив по ноге. В голове зазвенело. Под левым глазом сразу же начало пульсировать.

Саша опустился рядом на корточки. Голос тихий, почти ласковый был страшнее крика.

- Ты думаешь, я тебе позволю уйти? Никуда ты не уйдёшь, Катенька. Или будет хуже. Намного хуже. И Аринке расскажу, как ее мамка по постелям скакала, а потом мне ее принесла…

- Саша… - выдохнула я.

Первый раз. Первый раз он ударил меня.

Но не последний, я уверена в этом.

Он встал. Едва не сбил стол.

- Прибери тут. И не ной.

И ушёл. Через минуту из гостиной донёсся телевизор.

Я достала из морозилки пакет с горошком. Приложила к лицу. Сидела так долго, глядя в окно, в темноту за стеклом, пока пальцы не онемели от холода.

Не помогло.

Синяк всё равно расплылся. Утром на работу. Потом придёт Арина и увидит…

Вот так, в тапках, в домашних штанах я и вышла из квартиры. Просто вышла и пошла в магазин по-соседству, молясь о том, чтобы не встретить лишних глаз.

И всё равно не помогло.

Андрей Емельянов - это ещё куда ни шло.

Но Самсонов.

Миша…

Зачем ты вернулся?

Глава 3

Глава 3

За ночь я не сомкнула глаз.

Лежала в темноте и смотрела в потолок. Всё крутилось по кругу: удар, Аринкин взгляд в прихожей, пустая бутылка на столе, слова Саши… И поверх всего тот, другой голос. Бархатный, низкий, от которого земля уходит из-под ног. Самсонов. Миша. Явился - не запылился, спустя двенадцать лет.

Я загнала эту мысль поглубже. Сейчас не до него.

К рассвету голова гудела, глаз под рукой пульсировал тупой болью. Я встала раньше будильника - тихо, осторожно, как делаю всё в последние месяцы. Прислушалась.

Из гостиной храп. Спит.

Выдыхаю.

На кухне открываю окно настежь. Запах никуда не делся, несмотря на то что я час отмывала стол и пол. Он въелся в стены, в воздух, в меня саму, и кажется, я его уже не замечаю, только когда возвращаюсь с улицы.

Привыкла. Вот это страшно, что привыкла.

Ставлю чайник, достаю сковороду. Руки двигаются сами: нарезать, посолить, включить огонь. Тело живёт своей жизнью, пока голова ещё где-то там, в ночи.

- Доброе утро.

Я не оборачиваюсь. Не отвечаю.

Слышу его шаги. Медленные, осторожные. Такими шагами ходят, когда знают, что виноваты, но ещё не решили, как именно будут это обыгрывать.

- Кать, ты прости. Погорячился вчера.

Руки обнимают меня сзади, будто вчера ничего не было. Будто я не лежала на полу с заплывшим глазом. Будто он не говорил то, что говорил.

Погорячился. Вот как это теперь называется.

- Не дуйся, зайка. У меня сегодня собеседование, слышишь? Может, возьмут. Должность хорошая, нормальные деньги.

Я отталкиваю его руки и разворачиваюсь. Смотрю прямо в глаза.

- Мне плевать, Саша. Пошёл ты к чёрту. Я не шутила - я подаю на развод.

Он смотрит на мой синяк. Одну секунду на его лице что-то мелькает. Не раскаяние даже, просто что-то похожее на него. Потом лицо становится ровным. Он садится за стол, облокачивается, смотрит с той ленивой насмешкой, которую я когда-то принимала за уверенность.

- И куда ты пойдёшь, Катька? К маме? В деревню? - он чуть наклоняет голову. - Квартира моя, если ты не забыла. А Аришка что, тоже коровам хвосты крутить? Школу сменит, кружки бросит, друзей потеряет?

Я складываю руки на груди.

- А тебе какое дело? Не ты ли вчера орал, что ненавидишь её?

Что-то меняется в его глазах - они становятся холоднее, расчётливее.

- Я слишком много в неё вложил, чтобы вот так.

- Ты любишь её?

Молчание.

- Саша. Любишь или нет?

Я знаю ответ. Знала, наверное, давно. Но всё равно хочу услышать - вслух, словами, чтобы больше не притворяться, что всё не так плохо.

- Она не моя дочь, - говорит он тихо. - Я пытался. Все эти годы делал вид. Ради тебя. Но... не люблю. Хотя и чужой она мне тоже не стала.

Слёзы подкатывают мгновенно, горячие, злые. Не от жалости к себе. От злости на саму себя.

Я думала, что делаю лучше для Арины. Что хоть какой-то отец лучше, чем никакого. Думала, он привяжется, полюбит, ведь раньше был таким нежным, таким... Дура. Дура, дура, дура.

- А ты меня любишь, Кать? - спрашивает он вдруг.

Я открываю рот и не могу ответить.

Молчание длится слишком долго. Мы оба это понимаем.

- Вот именно. - он усмехается, и в этой усмешке столько усталой горечи, что на секунду мне становится его жаль. - Ты кроме своего урода никого и не любила. Он навсегда с тобой, хоть и выбросил тебя, как ненужную вещь. А я... получил объедки. И сам дурак, что соглашался.

Он встаёт. Медленно подходит, и что-то в этом движении заставляет меня напрячься. Нависает надо мной, и угроза исходит от него физически, как жар от огня.

- Ты сломала мне жизнь, Катя. Я мог найти женщину, которая любила бы меня по-настоящему. А получил пустышку. И я тебе этого не прощу.

Пальцы сжимают мой подбородок.

Я не думаю. Рука сама тянется к тумбе, пальцы смыкаются на ручке половника, и я бью.

Саша вскрикивает, отшатывается. Хватается за руку, смотрит на меня - и в глазах уже нет того огня. Только боль и злость.

- Не смей. - голос мой тихий, но не дрожит. - Не смей трогать меня. Или я иду в полицию.

Он скалится.

- Попробуй. Вышвырну тебя из квартиры, а Арина останется со мной. И когда она узнает, как ты ей врала все эти годы, думаешь, захочет жить с тобой? Думаешь, суд встанет на сторону матери, у которой нет жилья?

Попала. Он знает, куда бить.

Он уже идёт к выходу. Поправляет куртку, не глядя на меня.

- И маме своей передай привет. Деревня, халупа деревянная... знаешь, как оно бывает - не уследишь, и загорится. Старые дома горят быстро.

Дверь хлопает - он ушел.

В тишине я слышу, как на сковороде горит зажарка. Едкий дым ползёт по кухне. Я стою и не двигаюсь.

Он угрожал маме. Мне. Арине.

Это больше не просто разрушенный брак. Это что-то другое - страшное, нереальное.

Сковороду я выключаю машинально. Опускаюсь на стул, кладу руки на стол и смотрю на них.

Чужие какие-то, бледные.

Мне некуда идти. Квартира его. Денег на съём нет. У Арина школа, кружки, подруги. Мама в деревне с тех пор, как продала квартиру семь лет назад, и теперь даже туда я не могу уехать.