Я в ловушке.

За окном просыпается город. Где-то внизу хлопает подъездная дверь, смеются дети, гудит машина.

Жизнь идёт дальше. А моя - кажется, нет.

Глава 4

Глава 4

Тональник покупаю по дороге на работу в аптеке у остановки, торопливо, не глядя на кассиршу. В туалете офиса накладываю слой за слоем, растушёвываю, отхожу на шаг от зеркала.

Всё равно видно. Всё равно.

Коллеги пялятся весь день. Молча, украдкой, с тем особым выражением, которое хуже любых слов. В колл-центре не поболтаешь - наушники, скрипты, звонки. Обед я пропустила: ушла в переговорку с кофе и телефоном, уставилась в стену и просидела там все сорок минут.

Расспросов удалось избежать.

Почти.

Уже у выхода меня нагнала Тома из отдела по работе с вип-клиентами. Обогнала, развернулась, смерила взглядом.

- Эт что, фофан? - усмехнулась она без злобы, но и без жалости. - Катька, я бы на твоём месте такого не позволяла.

- Упала, - говорю коротко и обхожу её.

- Ага. На чей-то кулак, - летит мне в спину.

Я не останавливаюсь.

Дома стоит тишина. Саши нет, и я выдыхаю так, будто не дышала с утра.

Но нет и Арины. Через час вернётся с танцев - увидит меня, увидит лицо. Одиннадцать лет, но она всё понимает. Всё.

Набираю её номер.

- Алло, мамуль!

Голос - звонкий, живой, совершенно беззаботный. Я прикрываю глаза.

- Солнышко. Как переночевали?

- Отлично! Мы с Леной танец учили из тик-тока один, почти выучили уже, но спать надо было...

Слышу в голосе разочарование, и хватаюсь за него, как за спасательный круг.

- Может, сегодня снова к ней? Я с тётей Таней поговорю - она любит, когда ты гостишь. Дотанцуете.

- Мамуль! - Аринка взвизгивает от радости. - Ты лучшая, правда!

Горло перехватывает.

Лучшая. Была бы лучшей, не допустила бы того, что происходит последние полгода. Не ждала бы, не терпела, не придумывала оправдания.

- Только сначала уроки, договорились?

- Конечно, мамуль!

Короткие гудки. Я долго смотрю на погасший экран.

Это не может продолжаться. Ночёвки у подруг, битая посуда, запах в квартире. Я в ловушке, и с каждым днём стены сжимаются чуть теснее.

Но я не знаю, как выбраться. Ещё не знаю.

Саша вернётся сегодня. Может с бутылкой. Может уже не в себе. Оставаться здесь и ждать его - выше моих сил.

И тут память подбрасывает - услужливо, некстати, что сегодня вечером в «Атланте» собираются одноклассники.

Может, сходить? Просто чтобы не быть здесь. Чтобы не ждать звука ключа в замке.

А думать буду потом. Когда немного устаканится.

Сейчас лишь бы не быть здесь.

Решено.

Новый слой тональника. Тушь почти засохшая, но сойдёт. Помада, которую я не открывала года три. Платье из дальнего угла шкафа. Сапоги на каблуке - чуть непривычно, я уже отвыкла от каблуков, всё больше кроссовки.

Смотрю на себя в зеркало. Почти нормально. Если не знать, не заметишь.

Такси приходит быстро. И через полчаса я уже стою на крыльце кафе и не двигаюсь.

Зачем я сюда пришла? Серьёзно, зачем? Я не общалась ни с кем из них двенадцать лет. У меня фингал под слоем тональника и жизнь, которая разваливается на части прямо сейчас.

Надо уходить.

Я уже почти разворачиваюсь, но дверь кафе распахивается, и наружу шумной гурьбой вываливаются несколько мужчин.

Секунда, и я узнаю их. Постаревших, но всё тех же.

- Опа, какая кг'аля! - Юра Тимошкин смотрит на меня с той же улыбкой, что и в девятом классе. Совсем не изменился и даже картавит так же.

- Петрушка! - Денис Антонов перескакивает через ступеньку, обнимает крепко, почти по-братски. От него пахнет хорошим парфюмом и немного вином. - Вот это встреча! Ты что, эликсир молодости пила все эти годы? Ты и Самсон вообще не меняетесь, завидки берут!

Улыбка сходит с моих губ.

Самсон.

- Да-да, он тут, - подхватывает Тимошкин. - Пг'иехал всё-таки, смог. Кать, а чего у вас с ним случилось-то? Такая любовь была - я думал, вы...

- Юр. - Денис бросает на него короткий взгляд - острый, предостерегающий. - Ты дурак вот такое спрашивать? Зелёная юношеская любовь, прошла и прошла, с кем не бывает. У всех давно свои семьи. У тебя ведь семья, Кать?

Я киваю.

Внутри что-то сжимается.

- Вот! И у Самсона семья - жена, сын. Так что помолчи, Юра, и не лезь куда не просят.

Жена. Сын.

Я знала это. Конечно знала - прошло двенадцать лет, я не наивная. Но знать в голове и услышать вслух - это разные вещи. Совершенно разные.

Сын. У него есть сын. И он не знает, что есть ещё дочь.

- Пошли, Петрушка, хватит задницу студить!

Денис приобнимает меня за плечи и ведёт внутрь. Легко, уверенно, не давая ни опомниться, ни отступить.

Мы входим в зал.

Шум, голоса, смех, запах еды и вина - всё это обрушивается разом. Несколько лиц поворачиваются к нам, кто-то машет рукой, кто-то улыбается.

Но я вижу только одного.

Самсонов стоит у дальнего стола - высокий, прямой, с бокалом в руке. И смотрит на меня.

Я не успеваю отвести взгляд. Он тоже не отводит. Мы так и стоим. Секунду, две, три, а зал вокруг будто замирает, ожидая исхода.

Двенадцать лет.

А смотрит так же. Именно так, как будто видит насквозь, как будто знает всё, что было за эти нелегкие годы.

Но он не знает ничего.

Я отворачиваюсь первой. С трудом - как будто что-то физически держит.

Грудь горит. Дышать неудобно.

И тут на меня налетает Маша Сазанова, как весенний ветер, пахнущая знакомыми духами.

- Подруга! Ты что ли?! - она стискивает меня в объятиях так крепко, что я почти не могу вздохнуть. - Сколько лет, сколько зим!

Я зарываюсь лицом в её плечо и закрываю глаза.

Когда открываю, Самсонов уже не смотрит. Отвернувшись, он говорит с мужиками.

Но почему-то легче не становится.

Глава 5

Глава 5

Маша усаживает меня за стол, подвигает бокал с водой. Как будто чувствует, что мне сейчас нужна вода, а не вино. Я здороваюсь с теми, кто сидит рядом. Улыбаюсь. Прячу руки под стол, потому что они чуть заметно дрожат.

Просто посидеть. Просто час - и домой.

- Ну рассказывай, подруга! - Машка наклоняется ко мне, глаза живые, голос тёплый. - Сто лет не виделись, ты словно растворилась: звонки не брала, адреса не дала, переехала куда-то на другой конец города...

Я медленно поворачиваю голову.

Михаил стоит у барной стойки вполоборота, разговаривает с кем-то, не смотрит в нашу сторону. Высокий. Плечи широкие. Тот же разворот головы, тот же жест: он чуть наклоняет её, когда слушает.

Столько лет. Всё равно узнаю каждое движение.

- Или ты от меня скрывалась? - ловлю Машины слова. - Обидела чем?

- Нет, Маш. Просто вышло так.

Она кивает. Немного грустно, немного виновато.

- Да и я не лучше. Как поступила в Питер, так всё некогда. Думала иногда, как ты там, в Москве...

В Москве. Я набрала все баллы, сдала экзамены, получила место на бюджете. А потом… тест с двумя полосками, и вся “Москва” рассыпалась как карточный домик. Жизнь умеет шутить. Только шутки у неё невесёлые.

Маша замолкает. Взгляд её уходит куда-то за моё плечо, в сторону барной стойки, и застывает. Я прослеживаю его направление и узнаю широкую спину.

Артур. Машина школьная любовь, которую она так и не пережила до конца.

Треугольник нашего класса. Тимошкин страдал по Маше, Маша - по Артуру, а я... Я страдала по тому, кто стоит у барной стойки в десяти метрах от меня и не знает, что у него есть дочь.

Беру её руку, сжимаю. Она поворачивается - на губах натянутая улыбка, в глазах что-то совсем другое.

- Только красивее стал с годами, - шепчет она.

Я киваю.

- Кто стал красивее?

Голос за спиной, низкий, чуть насмешливый, бьёт в солнечное сплетение. Резко оборачиваюсь.

Самсонов стоит прямо за нами. Близко, слишком близко. Я чувствую запах его парфюма, терпкий, незнакомый, и от этого почему-то ещё хуже. Раньше он пах иначе. Я помню как.