- Дядь Миш, ну вы что, не так же надо!

- А как надо, объясни мне, плотник.

- Вот так! - Арина хватается за доску с другой стороны, и от резкого движения доска вырывается у обоих из рук, падает.

Оба замирают. Потом синхронно начинают смеяться.

Глядя на них, я думаю, что они и спорят одинаково - оба упрямые, оба уверены в своей правоте до последнего, оба сдаются только через смех.

Это пугающе похоже друг на друга. Если бы кто-то не знал - решил бы, что они родня.

Они и есть родня. Просто пока никто из них не знает.

Забор к вечеру всё равно стоит криво. Но всем почему-то весело.

На третий день мы идём за грибами.

Мама придумывает это сама - говорит, что после дождей должны быть лисички, и отправляет нас с Мишей в лес, пока сама остаётся с Ариной готовить пироги.

Слишком уж удачно она это придумала. Подозреваю заговор.

Лес встречает нас прохладой и запахом мокрой земли. Миша идёт рядом, корзина болтается у него в руке - пустая, потому что мы оба забываем смотреть под ноги почти сразу.

- Расскажи мне про неё, - просит он вдруг.

- Про кого?

- Про Арину. Какой она была маленькой.

Сердце пропускает удар.

- Орала по ночам первые полгода, - говорю, стараясь, чтобы голос звучал легко. - Я думала, не высплюсь больше никогда в жизни.

- А потом?

- А потом начала улыбаться. И всё стало того стоить.

Он молчит, слушает. Я рассказываю - про первые шаги, про то, как она боялась грозы лет до пяти и пряталась под кровать, про детский сад, про первый класс, про то, как сама научилась читать в пять лет, никого не дожидаясь.

Я рассказываю одиннадцать лет жизни человеку, который не знает, что слушает про своего ребёнка.

И мне почему-то не хочется останавливаться.

Миша слушает внимательно, иногда задаёт вопросы, иногда просто кивает. Один раз, когда я рассказываю про то, как Арина в три года упала с качелей и сломала руку, он вдруг останавливается посреди тропинки.

- Что? - спрашиваю.

- Ничего. - Он качает головой, идёт дальше. - Просто... представил, наверное.

Что он представил, я не спрашиваю. Боюсь ответа.

Корзина к концу прогулки остаётся почти пустой - три лисички и один сомнительный гриб, который мама потом без сожаления выбросит. Но мы оба возвращаемся какие-то другие, лёгкие, будто оставили в лесу что-то тяжёлое.

На четвёртый день мы идём на речку.

Арина с Дашкой убегают вперёд, визжат, прыгают с маленького обрыва в воду. Мы с Мишей идём медленнее, отстаём специально.

Речка мелкая, тёплая, заросшая по берегам ивами. Миша снимает кроссовки, заходит в воду по колено, морщится от холода.

- Городской, - говорю я с усмешкой, усаживаясь на берегу.

- Сама засмеёшься, когда зайдёшь.

- Не зайду.

- Зайдёшь.

Он подходит, мокрый, улыбающийся, и тянет меня за руку. Я упираюсь, смеюсь, но в итоге оказываюсь на берегу уже без обуви, с подвёрнутыми штанинами, по щиколотку в холодной воде.

- Ну вот, - говорит он. - Видишь, не страшно.

- Страшно. Холодно.

- Зато живая.

Я смотрю на него - мокрого, растрёпанного, без своей обычной городской собранности - и думаю, что давно не видела его таким. Может, не видела никогда. Даже тогда, давно, он был для меня недосягаемой звездой школы.

А сейчас он просто человек, стоящий рядом по колено в речке.

Он смотрит на меня - долго, внимательно, и улыбка медленно сходит с его лица, сменяясь чем-то другим, более серьёзным.

- Кать.

- Что?

Он не отвечает словами. Просто наклоняется и целует меня.

Не так, как на диване в гостинице - не отчаянно, не с накопленной за двенадцать лет злостью. Просто. Тихо. Как будто всё это время мы шли именно к этому моменту, и наконец дошли.

Где-то вдалеке кричит Арина - что-то весёлое, - и Миша отстраняется, улыбается мне.

- Прости, - говорит он. - Не сдержался.

- Не извиняйся.

Никогда в жизни не извиняйся за это.

Мы стоим в воде, держась за руки, и я думаю о том, что впервые за двенадцать лет не чувствую внутри той знакомой тупой боли, которая всегда появлялась при мысли о нём.

Может, и правда можно начать сначала. Просто, без объяснений и оправданий.

Может, не всё прошлое нужно сразу выкладывать на стол.

Арина зовёт нас купаться, и мы идём - смеясь, мокрые, держась за руки, и солнце светит так, будто всё действительно может быть хорошо.

Глава 16

Глава 16

Последний вечер в деревне приходит незаметно.

Завтра утром Мише возвращаться в город - дела, которые он откладывал уже несколько дней и дальше откладывать неловко. Мы с Ариной остаёмся ещё на несколько дней - я договорилась с работой, а дочь и вовсе не торопится никуда, успев стать в деревне своим человеком.

После ужина Арина падает спать раньше обычного - умаялась за день, набегалась. Мама смотрит на нас с Мишей, говорит что-то про соседку Зину, которой обещала зайти, и выходит из дома с такой очевидной тактичностью, что мне хочется её расцеловать.

Заговор. Точно заговор.

Мы остаёмся одни.

Сидим на кухне, пьём чай. За окном темнеет, в саду стрекочут кузнечики, откуда-то тянет дымом - кто-то из соседей затопил баню.

- Хорошо тут, - говорит Миша, глядя в окно.

- Я знаю. Редко приезжаю.

- Почему?

Потому что здесь слишком тихо, и в тишине слишком хорошо думается. А я долго боялась думать по-настоящему.

- Всё некогда было, - говорю вместо этого.

Он смотрит на меня - с той внимательностью, от которой я так и не научилась прятаться - и, кажется, понимает, что я имею в виду что-то другое. Но не давит.

- Я бы хотел приезжать сюда, - говорит он тихо. - Если ты не против. Потом. Когда всё устроится.

Когда всё устроится. Такая простая фраза, а за ней столько всего - его брак, мой развод, Арина, правда, которую я всё откладываю и откладываю.

Скажи ему. Прямо сейчас. Вот чай, вот тишина, вот подходящий момент.

- Мы будем рады, - говорю я.

Не сейчас. Не в последний вечер. Пусть это останется таким.

Он накрывает мою руку своей на столе.

- Кать, я хочу, чтобы ты знала кое-что. Про Кристину, про наш брак. Ты не хотела слушать тогда, но я всё равно хочу сказать.

Смотрю на него. Молчу.

- Мы с ней не... это не то, что ты думаешь. Это долго объяснять, но мне важно, чтобы ты не думала, что я просто так. С тобой.

Я смотрю на его лицо - серьёзное, почти виноватое - и понимаю, что он не оправдывается. Он просто хочет, чтобы я знала правду. Но сейчас, в этом вечере, с кузнечиками за окном и запахом маминого пирога, я не хочу правды.

Хочу просто этого.

- Потом, - говорю мягко. - Расскажешь потом. Договорились?

Он смотрит на меня ещё секунду. Потом кивает.

- Договорились.

Позже мы выходим на крыльцо.

Звёзды - уже привычные, деревенские, близкие. Миша стоит рядом, плечо к плечу, и ни один из нас не торопится говорить.

- Не хочу завтра уезжать, - говорит он наконец. Просто, без украшений.

- Я знаю.

- Кать.

- Что?

Он поворачивается ко мне. Смотрит.

- Можно я задержусьь?

Я понимаю, что он имеет в виду. И сердце делает что-то такое, от чего перехватывает дыхание.

Мама у теть Зины. Арина спит. Звёзды близко. И этот человек смотрит на меня так, что думать ни о чём другом невозможно.

Киваю.

Он на секунду замирает. Потом понимает.

- Это да?

- Это значит - не уезжай.

Он улыбается - медленно, тепло, по-настоящему - и это лучшее, что я видела, наверное, за много лет.

Ночью я лежу и слушаю, как дышит деревня за окном.

Миша рядом - спит, рука его тяжёлая и тёплая поверх моей. За окном кузнечики, далёкая собака, ветер в яблонях. Всё то, что я слышала здесь каждое лето в детстве, когда приезжала к бабушке.

Тогда я думала, что вырасту и уеду навсегда. В Москву, на дизайнера, в большую жизнь. А в итоге я осталась в своем городке, где больше нет квартиры, а езжу сюда - в деревню. Не всем ожиданям суждено сбываться.