Не удивительно, что Саша сорвался. Он смотрел на неё одиннадцать лет и видел чужого человека.
А я смотрела одиннадцать лет и видела ЕГО.
Встаю тихо, накидываю плед на плечи. Мне нужен воздух.
Балкон в соседней комнате. Стараясь не шуметь, выскальзываю в темноту и толкаю стеклянную дверь.
И сразу же натыкаюсь на него.
Миша стоит у перил, смотрит на ночной город. Оборачивается на звук моих шагов.
- Не спится?
Качаю головой. Подхожу, встаю рядом. Внизу горят редкие огни, воздух свежий и прохладный, пахнет асфальтом и чем-то далёким, хвойным.
Я ёжусь, натягиваю плед плотнее.
Стоять рядом с ним вот так, в тишине ночи, почти как тогда. Почти. Только тогда я не знала ещё, что всё кончится именно так.
- Кать, - говорит он тихо. - Почему ты не захотела тогда поговорить? Ты ведь не знаешь, как всё было на самом деле.
- А чего тут знать? - хмыкаю, не глядя на него. - Зашла в гараж, а там ты и Анька Рыжкова. Полуголая. Что тут понимать, Миша?
Злость поднимается мгновенно, горячая, почти физическая. Двенадцать лет. Двенадцать лет прошло, а картинка та стоит перед глазами как живая. Как будто я снова восемнадцатилетняя девчонка, которая только что получила письмо о зачислении и бежит поделиться счастьем с любимым человеком.
Ненавижу его за это. За то, что так до сих пор больно.
- Кать, твоя Аринка...
Я напрягаюсь.
Вот оно. Дошло. Разглядел. Что теперь?
- Она точно Сашкина дочь?
Хочется закричать. Вот прямо в это тихое ночное небо: нет, идиот, неужели ты сам не видишь?! Посмотри на неё! Это же ты, это твои глаза, твой подбородок, твоя кровь!
Но я мысленно осаживаю себя. Прибиваю гвоздями к месту, боясь даже шевельнуться.
- Конечно его. А чья ещё? Я, в отличие от некоторых, Самсонов, по кроватям не скакала.
Он резко поворачивается ко мне, и я вдыхаю его парфюм. Терпкий, головокружительный.
Зачем он так пахнет? Это нечестно.
- И я не скакал, Петрушка! Не надо приписывать мне того, чего не было!
- Не было?! Да иди ты...
Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но его рука смыкается на моём запястье. Крепко, уверенно, не давая двигаться. Я дёргаюсь, тяну руку, но бесполезно.
Мы оказываемся нос к носу. Я чувствую его дыхание на своём лице. Сердце на мгновение забывает, как биться, и вспоминает что-то давнее, запретное, то, что я так старательно похоронила.
Не смей. Не смей даже думать об этом.
- Я не изменял тебе, Кать. Хочешь верь, хочешь нет, но это правда. Она зашла сама. Стала лезть ко мне, я послал её. Не угомонилась, стала раздеваться. Я как раз хотел вышвырнуть её, но тут вошла ты. Не было между нами ничего.
- И ты предлагаешь мне в это поверить?!
Голос дрожит. Предаёт меня, как всегда в самый неподходящий момент. В горле стоят слёзы, и я ненавижу себя за это. Я клялась, что никогда больше не заплачу из-за него. Ни слезинки. Не дождётся.
- Больше десяти лет прошло, а ты всё копишь обиды, которых, может, и не было вовсе. Я рад, что у тебя дочь, но ты... ты сама нас разрушила. Той своей истерикой в гараже.
- Истерикой?!
Это слово ударяет меня как пощёчина. Истерика. Он называет это истерикой.
- Катись к чёрту, Миша. Вот тебе новая истерика.
Я толкаю его, вхожу в номер, и слёзы уже текут сами, горячие, злые, совершенно не прошенные.
Двенадцать лет назад
- Катерина, надо поесть, - тихо говорит мама с порога. - Что ж ты так убиваешься.
Я не отвечаю. Лежу лицом в подушку и плачу. Уже, кажется, не первый час. Или не первый день. Не знаю.
Внутри всё словно кровоточит. Будто кто-то голыми руками вырвал сердце и ушёл, даже не оглянувшись.
Не помню, как добежала до дома тогда. Только своё бледное отражение в зеркале прихожей и испуганный мамин голос. А потом он пришёл. Стучал, просил открыть. Я не открыла. Мама потом сказала, что Миша просидел на ступеньках в подъезде до самой ночи.
Мне было все равно.
- Ну такие они, мужики, - вздыхает мама, садится на край кровати. - Простишь, помиритесь, будет будто ничего и не было.
- Не прощу. - Я поднимаю голову, смотрю на неё. - Никогда, мам. Ненавижу его. Уеду в Москву, а там парней полно нормальных.
- Вот это правильно. Пошли, хворост напекла.
Он приходил каждый день. Стоял под окнами, кричал в открытую форточку.
- Кать, пожалуйста! Выйди, я объясню! Слышишь?!
Я слышала. И не выходила.
Мама прогоняла его. День отъезда был все ближе и ближе, а внутри меня становилось все холоднее и холоднее. Будто кто-то украл все мои чувства и эмоции, оставил пепелище на месте цветущего города.
Мне дали общагу, что оказалось настоящим счастьем. Вещи были упакованы в две сумки-баула, и поезд умчал меня за много километров от дома. Туда, где шанс втретить Мишу среди миллионов жителей был слишком мал.
Через два месяца я вернулась.
Не одна.
Тошнота по утрам, рвота, прием у врача… Диагноз, который и не был диагнозом…
Мама не упрекнула меня ни разу. Ни одним словом, ни одним взглядом. Просто обняла, и мы долго так сидели на кухне, пока за окном шёл дождь, а она гладила меня по голове как маленькую.
- Скажешь ему? - спросила она тихо.
- Нет.
- Почему?
- Нет, - мотнула я головой. - Мы с Машкой переписывались на днях. Она говорит, у него девушка, новая любовь. Жениться, вроде как, собрался.
- Или дело не в этом?
- Может и не в этом, - тихонько согласилась я.
Тогда признаться самой себе, что я до смерти обижена на него, я не могла. Я же гордая, я же сильная. Но так и было - он так сильно разбил мне сердце, что я не хотела больше ничего с ним делить.
Даже нашего ребенка.
ОСОБЕННО нашего ребенка.
Глава 10
Глава 10
Глава 10
Я лежу в темноте и считаю минуты.
Арина давно спит - дышит ровно, почти беззвучно, свернувшись калачиком на краю огромной кровати. Я отодвинулась к стене и смотрю в потолок уже, наверное, час. Или два. Часы на телефоне показывают начало третьего.
Спать. Надо спать. Завтра забрать Арину из номера, вернуться домой, разобраться с Сашей, понять, что делать дальше.
Длинный список. Правильный список. Ни одного пункта в нём нет про Мишу.
Тогда почему я думаю только о нём?
Осторожно встаю, стараясь не потревожить дочь. Накидываю плед - тот же, что был на балконе. От него почему-то пахнет его парфюмом, и я почти бросаю его обратно на кровать.
Почти.
Выхожу в соседнюю комнату. Здесь темно, только из-за неплотно задёрнутых штор пробивается желтоватый свет уличных фонарей. Диван у дальней стены. Миша лежит на спине, одна рука заброшена за голову.
Я останавливаюсь посреди комнаты.
- Все еще не спится?.
Вопрос застает врасхплох, я вздрагиваю.
Уйди. Скажи, что хотела воды, и уйди. Это единственное правильное решение из всех возможных.
- Не могу, - говорю вместо этого.
Тишина. Долгая, плотная, такая, что слышно, как где-то за окном проезжает редкая ночная машина.
- Иди сюда, Кать.
Голос тихий. Не приказ, а просьба. Почти.
Я должна сказать нет. Я должна развернуться и уйти обратно за закрытую дверь, лечь рядом с дочерью и лежать до утра с открытыми глазами, если придётся. Это правильно. Это разумно. У него жена. У меня муж.
Я делаю шаг вперёд.
Он не встаёт навстречу - ждёт, пока я подойду сама. Я останавливаюсь в шаге от него, и тогда он берёт меня за руку . Осторожно, как берут что-то хрупкое.
- Миш, я сама не знаю, что делаю, - говорю я.
- Понимаю.
Я опускаюсь на диван рядом с ним. Он не торопит, не тянет к себе - просто сидит, и наши плечи касаются, и это касание такое простое и такое невыносимое одновременно, что я закрываю глаза.
- Ты злишься на меня, - говорит он тихо. - До сих пор.
- Да.
- И всё равно пришла.
Что мне ответить? Что я сама не понимаю, зачем пришла? Что я лежала там, в темноте, и думала о его дыхании на своём лице, о его руке на моём запястье, о том, как он пах на балконе, и поняла, что не засну, пока не...
