— Да сам кого хочешь испорчу, — смеюсь вместе с ней. — Но молодец, что сказала. Не будем трепать Маньке нервы.
Просто пишу, что всё хорошо.
— Так, — рассуждаю, — ну то, что мы обидели Тима, ей уже девчонки доложили. Это не страшно. Про крышу Коля промолчит. А больше нигде не косячили. Пойдём исправлять, — тяну Юлю по тропинкам к фонтану.
— Ты боишься, что Маша будет тебя ругать? — спрашивает Юльчонок.
— Не хочу волновать, — объясняю. — В принципе не люблю, когда она переживает. А сейчас тем более. Малого пусть нормально доносит. Но Белкина — ведьма. Она как-то всегда узнаёт, что я накосячил. И я не могу понять, где палюсь.
Юля снова смеётся.
— Расскажи про своего отца, — прошу. — У нас какая-то несправедливость. Я тебе всё рассказываю, а ты мне нет.
— Папа… — Юля улыбается. — Он хороший.
— Почему он уехал, а ты осталась? — допрашиваю. Ей меня можно, значит и мне её тоже.
— Я не захотела, — Юля мнётся. — Папе предложили партнёры взять проект за границей. Мне тогда было шестнадцать лет. Языка не знаю, школу менять не хочу. Лера, мачеха моя, тогда была беременна и вела себя странно. Мне казалось, что она хочет жить своей семьёй, без меня. А мне хотелось быть взрослой. И мы с ней вместе убедили папу оставить меня здесь.
— Тебя оставили, когда тебе было шестнадцать лет? — охреневаю. Дите же совсем! Она и сейчас дите.
— Не одну, — Юля снова обходит острые углы. Я выучил уже, что она постоянно так делает. — С гувернанткой. Пока не закончу школу. Потом папа снова звал к себе, но я снова не захотела. Тогда папа подарил квартиру и сказал, что доверяет мне.
По факту забил. Понял. Но это Юле пока не скажу.
— Он присылает мне деньги, помогает, если прошу, — Юлька снова всех оправдывает. — Но мы никогда не были слишком близки. Сначала он лечил маму, а меня воспитывала няня. Потом, наверное, ему было больно на меня смотреть, потому что я очень похожа на маму. И снова была няня. А потом появилась Лера.
— Сколько тебе было лет, когда мама умерла? — допытываюсь.
— Семь, — Юлька грустнеет.
Странное чувство. Хочется прижать к себе и погладить. Как Юля меня гладит, когда говорю про детство.
Неловко провожу рукой по её волосам, и Юля улыбается.
Приятно? Ладно, пусть пока так. Вообще никого никогда не гладил вот так. Странное ощущение.
— Какой была твоя мама? — спрашиваю.
— Мама… — Юля улыбается. — Она была очень доброй. И всех любила. Она читала мне сказки, гладила по голове и говорила, что я самая лучшая девочка на свете, — улыбается ярче. — Мы иногда спали с ней в одной кровати, и мне было очень тепло. Я даже не подозревала, что она болеет. Она не говорила об этом. Улыбалась всегда. И никогда никого не ругала. Даже папу, когда он её сердил. Она всегда разговаривала и объясняла. И меня учила разговаривать и объяснять. Говорила, что слова могут быть злыми. Ты и забудешь, что сказал, а человеку будет больно.
— Ты у неё научилась быть доброй, — понимаю.
— Я… — Юля мнётся. — Все говорят, что я похожа на неё во всём. Даже по характеру. Няня сказала, что папе поэтому сложно со мной быть рядом, потому что он очень любил маму.
— Бред, — спускаю Юльку с небес на землю. — Юль, как бы объяснить…
— Как есть, — просит Юлька и снова меркнет.
— Юльчонок, — в груди сжимается, я не хочу делать ей больно. — Если любят, берегут. Не знаю, как объяснить.
— Папа меня бережёт, — защищает Юлька.
— Пусть будет так, — соглашаюсь. — Маша пусть объясняет.
— А ты как думаешь? — Юля хватает меня за руку и пачкает толстовку сладкой ватой. Тут же убирает ладони.
— Говорил же, что будешь сладкая и липкая, — достаю из кармана салфетки. — Иди сюда, вытру.
Оттираю ей руки и лицо, как обычно детям.
Юля — ребёнок? Ребёнок. Пусть будет так.
— Спасибо, — Юля снова отводит взгляд.
— Про Леру расскажи, — прошу. Интересно, что там за отношения с мачехой.
— Лера… — Юля снова всех выгораживает. — Она хорошая. Моложе папы. Любит его. А он её.
— К тебе как относилась? — перебиваю.
— Никак, — Юлька снова смотрит в сторону. — Меня воспитывала няня и папа немножко. Лера просто жила рядом. Она пришла к нам в дом, когда мне было двенадцать лет. Нам с ней нечего было делить, но и ничего общего у нас не было.
— Кроме наследства, — отмечаю.
— Думаешь, она? — Юлька зажимает ладонями рот и смотрит так…
— Да не она, — смеюсь. — Но я жалею, что не сфотографировал твоё лицо.
— Какое оно было? — Юля веселеет.
— Как у кота, который жрал канарейку, и в этот момент зашёл хозяин, — нахожу подходящее сравнение. — Успокаивайся, Юльчонок, если бы война шла за наследство, тебя бы просто убили. Сводить с ума слишком сложно и ненадёжно. Леру отметаем.
— Тебе не нравится мой папа? — пристаёт Юлька.
Огорчать не хочется. Но и молчать глупо. Ладно, попробуем компромисс.
— Если я сейчас скажу, ты расстроишься, — предупреждаю.
— Пусть расстроюсь, — соглашается Юлька.
— Смотри, — пытаюсь объяснить. — Если бы у меня был ребёнок… Не знаю, я бы был рядом, что бы ни случилось. Потому что ребёнок маленький. Его надо защищать, учить, заботиться о нём.
— Мама умерла из-за меня, — перебивает Юля.
— С чего это? — удивляюсь.
— Онкология была в ремиссии до родов, — говорит Юлька глухо. — После родов снова вышла из неё.
В груди сжимается. Юлька мрачнеет.
— Ты не при чём, — говорю единственное, что приходит в голову. — А те, кто тебе это наговорили, идиоты. Успокаивайся. Она сама приняла решение рожать. Может, без тебя ещё быстрее бы ушла. Мы не знаем, что могло бы быть. Не додумывай.
— Тёмочка, — утыкается мне в плечо и безнадёжно пачкает толстовку своим блеском для губ. Ладно уж, пусть.
— Давай спрячу, — прижимаю к себе.
Маленькая. Мягкая. Тёплая.
Вот как можно такую одну оставить? Она ж ещё и туповата. Во всём себя виноватой чувствует. Всех жалеет. Неудивительно, что одни мудаки рядом и полная жопа приключений.
— Пойдём, — веду. — Мороженое купить?
Как тебя ещё веселить? Я только с детьми умею, но на Юлю тоже действует.
— Не хочу, — качает головой. — Хочу хот-дог. Вообще есть хочу, пойдём что-нибудь поищем.
Вот здесь уже успех. Даже сам заплачу, только ешь.
Ещё какое-то время сидим с Юлькой у озера. Я кормлю её хот-догом, она кормит уток булкой.
Хорошо. Всё это вписывается в одно слово — хорошо.
Гуляем по парку. Юля восхищается всем подряд, я жру эмоции и тепло от тела. Мы любили раньше так гулять с Машей и Женей. Сейчас у обоих семьи, и гулять мне светит только с их детьми. В принципе, тоже устраивает. С детьми даже интереснее.
— Артём! — снова подпрыгивает. — А ты стрелять умеешь?
— Допустим, — пытаюсь понять, к чему клонит.
— Глянь! — Юлька тянет к тиру. — Там мишка!
В тире на самом верху действительно большой розовый медведь.
— О том, как мы потащим его на мотоцикле, ты, разумеется, не подумала, — понимаю.
Юлька мрачнеет.
Ясно, идём выигрывать медведя.
— Ладно, что-нибудь придумаем, — соглашаюсь.
Винтовки в тире, предсказуемо, оказываются не пристрелянные, продавец противный, а прилавок неудобный.
— Если выяснится, что банки приклеены, я этот автомат тебе в жопу засуну, — предупреждаю татуированного мужика за прилавком.
— Тёма! — Юлька пихает локтем в бок.
— Предупредил просто, — объясняю. — Я деньги заплатил за этого медведя, которого мне же ещё домой и тащить. Если кто-то скажет ещё раз, что я тебя доканываю, а не развлекаю, я задушу его этим медведем.
— Мише не нравится никого душить. Мише нравится только спать со мной и обниматься, — возражает Юлька. — Он пацифист!
— Ты ему ещё и имя дала, — понимаю. — Чтобы ты понимала, твой Миша мне уже не нравится. У нас с ним очень разные взгляды на жизнь.
Юлька хохочет, а я стреляю.
— Ой! — пищит, а я разворачиваюсь.
— Юля, — предупреждаю, — когда ты так делаешь, мне кажется, что у тебя что-то случилось.
