— Тебе было обидно? — в голосе Юли сочувствие.

— Не-а. Просто стал перечислять названия болезней на латыни. Даже выражения лица не менял. Ту бабку как ветром сдуло. Больше она к нам не вышла, как Маша ни старалась.

Юля смеется. Мне нравится ее смех. Он как золотисто-розовый ручеек. Красивый. И Юля красивая. И голос красивый. Нравится смотреть. Как на картинку. Со стороны.

— Может, всё-таки пойдешь на диван? — Юлька мрачнеет.

Не хочу. С ней все тухнет. Когда смеется — светло. Когда мрачнеет — тьма беспросветная. Если я это так ощущаю, то каково ей?

Пытаюсь понять, чего ей сейчас хочется. Чтоб пожалели. Маша говорила, что женщина в уязвимом положении всегда хочет, чтобы ее пожалели, как маленькую девочку. Машу жалел Женя, я жалел делами. Ну не способен я жалеть кого-то. Или всё-таки?..

Ищу в себе. Хочется. Чего?.. В голове картинка, как глажу Юлю по голове. Милая. Не хочу, чтобы ты грустила.

— Иди ко мне, — зову.

Юлька отпрыгивает.

— Выплюнь свою милашную личину и больше никогда мне ее не показывай! — хочет сказать строго, но получается мило.

— Да я не милашка, я уже от себя импровизирую, — объясняю. — Иди, я же знаю, что хочется. Просто обниму и поглажу по голове. Тебе сейчас надо.

— Не хочу, — складывает руки на груди.

— Почему? — становится интересно.

— Ты подумаешь, что я влюбилась, и будешь мне капать на мозги, — решительно отползает подальше.

— Не подумаю, — уговариваю. — Ты слишком умная, чтобы влюбиться. Просто каждому человеку нужно быть слабым с кем-то.

— Даже тебе? — с любопытством.

— Даже мне, — признаюсь. — Но редко.

— И что ты делаешь? — подползает чуть ближе.

Копаюсь в себе. Никому об этом не говорил. Ладно…

— Только это большой секрет, — предупреждаю. — Об этом знают только напарники.

— Ты делаешь что-то странное? — снова отползает.

— Да нет, — признаюсь. — Просто тупое.

— И что же?

Борюсь с внутренним протестом. Ладно уж, расскажу, чтобы ты расслабилась.

— Тут два варианта. Либо сижу у Жени, играю с ним в плейстейшен и на всех жалуюсь. Либо иду лежать у Маши на коленях и тоже ей на всех жалуюсь.

— Это мило, — Юля улыбается.

— Ага, — киваю. — Иди ко мне лежать и на всех жаловаться.

Неловко подползает, укладывается на плечо. Обнимаю, ужасаясь тому, насколько худая и хрупкая. Накрываю одеялом, глажу по голове. Волосы мягкие, от Юльки пахнет чем-то сладким и женским. Милая. Как котенок на плече. Тонет в моем теле, реально, как под еще одним одеялом.

— Ну, — тороплю, — кто обидел? Я никому не расскажу, что ты мне говорила.

— Папа, — вздыхает. — Сначала не поверил в маньяка. Потом сказал, что это глупые шутки, — всхлипывает.

— Урод твой папа, — констатирую.

— Артём! — строго.

— Вещи своими именами, — объясняю. — Я, как закончим дело, из принципа ему скину фотографии с расчлененкой и пояснениями. Там тоже сначала не верили, что все серьезно. Потом было уже поздно. Но тебе не буду рассказывать. Может быть, потом, как дело раскроем.

Ловлю себя на том, что вообще-то не против продолжить с Юлей общение, когда дело закроется. Что со мной? Где Белкина, чтобы объяснить и вылечить?!

— Ты их ловил? — снова оживляется Юлька у меня под боком.

— Часть — да, часть просто скопировал у коллег для коллекции. Мне нравится держать у себя как память о том, что бывает, когда люди слишком беспечны. Действует отрезвляюще.

— Это законно копировать? — протеста в голосе нет, значит, говорим правду.

— Нет. Но иногда можно, если очень надо.

Молчит.

— Еще жаловаться будешь? — уточняю.

— Наверное, нет.

— Жених твой, — подталкиваю. — Ну?

— Некрасиво жаловаться на жениха, — тихо мне в плечо.

— Так он всё еще жених? — становится интересно.

— Не знаю, — Юля всхлипывает. — Решу, когда все это закончится.

— Тоже верно, — соглашаюсь. — Глупо принимать решения на эмоциях.

Молчим. Просто глажу Юльку по голове, перебирая мягкие волосы, а она рыдает, заливая слезами мне толстовку.

— Хочу тоже у тебя спросить, — поднимает голову. — Только это бестактный вопрос.

— Не захочу — не отвечу, а ты не обидишься, — предлагаю сделку.

Кивает.

— Как ты стал таким?

— Каким? — пытаюсь понять.

— Ну, без эмоций. Ты таким родился?

— Не знаю, — говорю честно. — Родители маргиналами были, когда мы с ребятами пытались что-то выяснить, их уже не было в живых. Маша говорит, что не знает, генетическое или потом появилось. Просто, сколько себя помню, были какие-то слабые отголоски. Но тут есть еще такой момент: у меня бывает сезон экзорцизма.

— Тебя поливают святой водой и читают молитвы? — Юля хихикает.

— В первые два раза хотели, потом поняли, что за штука. Раз в год-полтора я резко начинаю чувствовать. И меня накрывает. И я веду себя, как дурак. Но в моменте кажется, что я прав и ничего сделать я с этим не могу. Ругаюсь со всеми, ухожу с работы… — не хочу посвящать Юлю в некрасивые подробности с групповыми драками и разгромленной квартирой. — Потом меня отпускает, и я пару дней хочу, чтобы меня пожалели. Потом еще пару дней у меня все прекрасно, я всех люблю и со всеми дружу, — сам смеюсь от идиотизма того, что со мной происходит. — Из этого Маша сделала вывод, что всё-таки не в генетике проблема. Просто родителям было пофиг на меня, а мне теперь пофиг на всех.

— Пофиг? — Юля пугается. — Родителям?

— Мы читали мое дело из интерната, — объясняю. — Когда меня забирали, мне было три года, я жил в собачьей будке и пытался обглодать кости, которые ей кидали, — снова смеюсь, представляя эту картину.

— Тёмочка! — Юлька, наоборот, лезет с обнимашками.

— Ну пожалей, если хочется, — разрешаю.

Раньше такое разрешал только Маньке. Ладно, Юле не жалко. В конце концов, я ее тоже жалею.

— Тёмочка! — гладит меня по голове.

— Да я не помню уже, — смеюсь. — Осознавать себя начал в детском доме. Там все дрались за кусок хлеба, воспитатели на нас орали и били, а по вечерам запирали провинившихся в темной кладовке. Мне повезло. Мне было реально пофиг. Кусок хлеба себе отобью и мне прекрасно. Кашу у старшаков сопру — вообще замечательно, — смеюсь. Умом понимаю, что треш, а все равно смешно от себя и этого кошмара. — Так вот, ребенок учится распознавать и испытывать эмоции у родителей. Я не научился. Потом в детском доме и интернате были две эмоции — злоба по детству, и секс, когда подросли и трахались каждый с каждым, когда воспитатели не видят. Вот этому и научился. Можешь не дрожать, Маша меня перевоспитала. Еще был один наставник. Он был полковник в отставке. От нечего делать стал с детдомовскими заниматься. Меня приметил, стал учить. От него я узнал про психологию противника. Вот такой и есть — мужскую психологию понимаю, какие-то реально сильные чувства могу ощущать отголосками, остальное — мимо.

— Ты не умеешь влюбляться? — смотрит на меня с любопытством.

— Влюбляться — нет, это слишком сложно для меня. Любить — да.

— И кого же ты любишь? — Юля снова устраивается на плече. И мне приходится рассказывать ей сказочки, чтобы не рыдала.

— Машу и Женю. Еще их детей. Все. Ладно, не все. Что-то очень похожее на любовь испытываю к Миле и Максиму, детям другого напарника. Но своих больше.

— А что такое для тебя любовь? — Юля ерзает. — Мне просто интересно.

— Когда от человека тепло, — пытаюсь воспроизвести в себе это чувство. — А еще тебе главное, чтобы у него все было хорошо. Рядом он или далеко. Просто все хорошо.

— Ты поэтому говоришь, что не готов к отношениям? — спрашивает любопытная заноза.

— Да, — объясняю. — Я способен любить только по-семейному. Все. С остальными мне не интересно. Давай теперь тебя пытать буду? Почему только я рассказываю?

Мне вообще-то тоже интересно, что у нее там с женихом, что с отцом, а что с чувством вины. Новое чувство. Мне интересно узнавать человека.

— Спать хочу, — Юля зевает.