После прогулки, уже в сумерках, у забора началось знакомое действо: из лаза, отдуваясь, выдавливался Маркиз. Или лучше его теперь звать Монте Кристо?

Рита обрадовалась ему, как родному, — после утреннего скандала полдня гадала, не запрет ли его Алевтина.

— Пришел! Я так рада. Проходите, гражданин, ужин ждет.

Она навалила ему каши, села рядом на корточки и, пока кот ел, глянула вглубь: кости, подлатанные в понедельник, уже снова начинали наливаться слабым красным — вес брал свое. Рита вздохнула и провела ладонью по дымчатой спине, гася это красное золотом.

— Ходи каждый день, — сказала она строго. — Слышишь? Каждый день. Будем считать это диспансеризацией

Маркиз, не отрываясь от миски, муркнул.

А потом был вечер — настоящий, человеческий вечер. Душ. Чай. Кресло у окна на мансарде. В руках любимая книга, на коленях любимая кошка.

Рита уснула прямо в кресле, на середине главы, с книгой на груди.

Ей приснился дракон. Огромный, темный, пахнущий грозой. Под ней расстилались горы, покрытые снегом, и леса, темные, как чернила. Она сидела на спине огромного существа. Теплая чешуя пульсировала под бедрами. Рита не видела дракона, но чувствовала его силу, дыхание. Они летели выше облаков, там, где небо глубоко фиолетовое. Она кричала от восторга, голос терялся в бесконечности. Рита держалась, вцепившись в гребень, а ветер ревел, внизу дробилась в реке луна, и Рита кричала от восторга в звездное небо, как самая настоящая Вайолет Сорренгейл, и дракон в ответ смеялся — низким, бархатным, близким смехом…

Проснулась от того, что затекла шея. Клеопатра сидела на подлокотнике и смотрела в упор. Внимательно. Почти торжественно.

— Что? — сонно спросила Рита.

— Ничего, — ответила Клео, помолчав, добавила — Хорошие сны — это сквозняки из будущего. Спи в кровати, смертная. Шея тебе еще пригодится — головой вертеть.

Утро пятницы было тихим.

После планерки, Рита провела генеральный обход с полной диагностикой: шла от вольера к вольеру и смотрела — вглубь, уже почти без усилия — на каждого. Теперь ей не нужно было сильно напрягаться, чтобы увидеть болезнь. Она видела тепло. Животные светились изнутри ровным, мягким светом, как лампы под абажуром.

Хвосты один за другим получали чистое медицинское заключение: здоров. Здорова. Здоров.

Последними в списке значились сестры — Пурсифона и Мяулодия. Две одинаковые дымчато-белые кошки с одной бедой на двоих: жестокая аллергия примерно на все на свете. И девушка понимала, что постоянная болезненность — это одна из причин, почему кошки не расположены к близкому общению с людьми. За год Рита перепробовала все корма, какие существовали в природе, все схемы, все таблетки — а сестры все равно периодически разлизывали себе бока и лапы до корочек, и тогда наступала эпоха воротников и кофточек, в которых кошки ходили с видом оскорбленных аристократок в арестантских робах. Сейчас у болезни было затишье — кожа чистая, шерсть отросла, — потому Рита и не рвалась лечить их в первые дни: не горело.

Теперь — дошли руки. Точнее, должны дойти.

Аллергия при взгляде вглубь оказалась странной: не очаг, а рассеянная красноватая взвесь по всему телу, как мелкая мошкара в луче света.

Где-то внутри органы сжало страхом, словно бы кулаком. А вдруг, она упадет в обморок?

Но разве можно оставлять последних двух подопечных с хронической болезнью?

— Сегодня возьми выходной — крутилась в ногах Клеопатра — пойми меня, у силы есть лимит. У тебя есть лимит.

Девушка упрямо промолчала.

Села между двумя кошками — сестры немедленно устроились по обе стороны, — положила по ладони на каждую и работала долго, на два фронта, вычищая эту взвесь, искорку за искоркой. В процессе почти не ощущала трудностей, но встать смогла только через пять минут после завершения лечения.

Кошки замурчали дуэтом, в терцию, незамедлительно начали бодаться, ласкаться и мурчать.

— Все, девочки, — сказала она, отнимая руки. — Официально объявляю зализываться вас больше не потянет. И кофточки ваши я сожгу. Торжественно. На заднем дворе.

К обеду свершилось то, чего не было за всю историю "Лапок и хвостов": в журнале учета — в Лериной таблице, в которую она кстати перенесла часть старой, Ритиной таблицы (правда без упоминания сверхсил) — колонка "известные болячки" опустела.

Вся. До последней строки. Каждый хвост в приюте был здоров.

Рита сидела над таблицей и не могла привыкнуть к этому зрелищу. Потом открыла объявления и пошла править тексты: у Хэппи убрала "мочекаменная болезнь, пожизненная диета" — оставила "рыжее солнце, любит всех людей на свете, авансом и навсегда". У Пурсифоны с Мяулодией стерла "пищевая аллергия, содержание парой, особый уход" — написала "сестры-близняшки, идут комплектом, мурчат в терцию".

У Муси нечего было менять, про отит не было и слова, только вот без толку. Красавицу не хотели брать, хотя она и была здоровой и молодой.

А потом, между делами, ее вдруг кольнуло — тонко и точно, как иглой: Матильда.

В ту субботу у нее не было переноски и щенка пришлось везти в коробке. Рита встала, взяла с антресоли одну из трех новых тканевых переносок, отнесла в Пежо и устроила на заднем сиденье. Пусть лежит. Всегда. На всякий случай.

— Это правильно, — сказала Клеопатра, наблюдавшая с крыльца. Без всякой насмешки сказала.

Днем приехала девочка за Кисей. Не одна — с мамой, конечно. Та самая, что интересовалась кошкой в день открытых дверей. Кися уже сидела в переноске, умиротворенная, обнюхивающая свой новый транспорт. Мама за рулем, уже поблагодарив Риту и попрощавшись.

— Она все же согласилась, — похвалилась девочка, в глубоких глазах цвета чая плескалось благоговение. — Увидела видео. То самое, где вы… ну, где котенок ожил.

Девушка замерла. Попыталась сделать вид, что не знает, о чем речь.

— Какое видео?

Клеопатра на крыльце издала звук, средний между чиханием и хохотом. Рита обиженно покосилась на богиню.

— В интернете. Многие говорят, что это монтаж. Но мама сказала: "Если там хоть доля правды, мы должны забрать Кисю, помочь приюту". Это судьба, да?

— Да, — Рита метнула нервный взгляд на маму, которая словно бы нарочно прятала взор. — Это судьба.

Девочка понесла Кисю к машине с лицом человека, несущего хрустальную вазу и смысл жизни одновременно, а после — уселась, прижимая переноску к груди, сидя на заднем сиденье.

Рита смотрела вслед машине, пока она не скрылась за поворотом.

А к вечеру приехали за Жучкой.

Он был большой, немолодой, с обветренным лицом дальнобойщика и руками размером с лопату, в старой, застиранной куртке. Вылез из запыленной машины неуклюже — шесть часов дороги, еле отпросился с работы.

— Начальник у меня зверь, но я сказал: хоть увольняй, — болтал мужчина, и остановился у калитки, вдруг оробев, не сводя взгляд с собаки.

А потом и Жучка его увидела.

Замерла посреди вольера. Постояла секунду, наклонив голову. И понеслась к сетке с таким визгом, с таким захлебывающимся счастливым воем, какого Рита не слышала от нее никогда — ни на прогулках, ни при кормежке, никогда. Собака прыгала на сетку, срывалась, прыгала снова, и хвост ее был неразличим в воздухе, как пропеллер.

— Жучка, — произнес большой человек тонким голосом. — Жученька. Ты ж моя…сестренка… Она… — голос его дрогнул. — Она пахнет так же. Как та собака, из детства. В деревне. Она умерла, когда мне было десять. А теперь вернулась.

Человек сидел на корточках посреди вольера, а она вылизывала ему лицо, скулила и прижималась, а он гладил ее лопатищами-руками и повторял неутомимо.

— Один в один. Ну один в один. И пятно на ухе. И смотрит так же. Как ждала меня, а?

— Знаете, — сказала Рита тихо, когда оформляли бумаги, — а вдруг это она и есть? Ну… в каком-то смысле. Та ваша Жучка. Вернулась.