Клеопатра немедленно спрыгнула, посмотрела на Риту поверх миски долгим взглядом. В утреннем свете глаза у кошки были не янтарные, как обычно, а на секунду — Рита могла поклясться — чисто золотые, как два маленьких солнца. Наверное, свет так упал.

— Ну извините, там курица! — сказала Рита. — Тридцать два процента. В сравнении с тем, что ем я и остальные — практически ресторан.

Клеопатра еще секунду подержала паузу — она умела держать паузы, как актриса старой школы, — и снизошла до завтрака. Рита так и не поняла, за что каждый раз извиняется, но каждый раз извинялась. Бросая на Риту недовольные взгляды, кошка хрустела кормом. Девушка тут же услышала в голове причину этих взглядов и начала оправдываться.

— Не смотри так. Я не жалуюсь на отсутствие утр нормального человека. Я констатирую, что бывает иначе.

— Мрп, — ответила вслух Клеопатра.

А в голове прозвучало:

"Констатация принята. Блинчиков не будет. Иди работай".

Рита допила горький кофе и решила не задумываться, почему у ее кошки настолько выразительная дикция.

Двор встретил ее всей своей симфонией.

Солнце уже выбралось из-за леса и разлиновало участок в желтую клетку — тени от сетки летних вольеров лежали на траве ровными ромбами, роса на металле горела мелкими белыми искрами. Пахло мокрой травой, опилками и — с той стороны, где летняя кухня, — остывшей золой. Вчера Рита варила собакам кашу в большом котле, она оставила ее на печи, чтобы каша не теряла теплоты.

Каша, кстати, ждала и честно сохраняла немного тепла. Рита сняла крышку, и над двором поплыл запах — густой и мясной — и симфония немедленно сменила тональность. Лай стал ниже и умильнее. Мяуканье — выше и трагичнее. У сетки первого вольера материализовалась вся собачья аудитория с одинаковым выражением морд: "Мы не ели никогда. Вообще никогда, с рождения".

— Врете, — сказала Рита с нежностью. — Все врете, и вам не стыдно.

Обход был ритуалом, отработанным до автоматизма, и занимал один час и двадцать минут, если ничего не случилось, и полдня — если случилось.

Она шла вдоль вольеров и раскладывала кашу по мискам, и это была самая упорядоченная часть ее дня — маршрут со своими точными станциями и своими ритуалами на каждой.

Станция первая: Батон. Большой, рыжий, с явно выраженными генами золотистого ретривера, и бестолковый, пахнущий теплой псиной и почему-то сеном — это загадка, сена в его вольере не было. Батон получал кашу и ежеутреннюю проверку периметра: Рита оглядывала вольер на предмет пакетов. Однажды ветром занесло целлофановый пакет, и Батон четыре часа просидел в будке, откуда отказывался выходить, пока враг не был обезврежен лопатой, прямо на его глазах.

— Чисто, — доложила Рита. — Пакетов нет. Мир безопасен. Ешь, трус ты мой любимый.

При слове "пакет" у Батона дернулось ухо и опасливо съехал взгляд. Это была его единственная тайна и единственная слабость — огромный пес, способный распугать басом пол СНТ при виде шуршащего пакета уходил в будку целиком, вместе с хвостом, и смотрел оттуда глазами древнего скорбного народа. Почему — не знал никто. Рита перепробовала все и в итоге просто перевела хозяйство на ведра и коробки. В конце концов, у всех свои тараканы. У нее вон — кредиты и гречка.

У трех остальных собак не было особых проблем, разве что у Жучки, скорее всего, появятся новые предписания по лекарствам. Эту старую дворняжку Рита подобрала пару недель назад, и, столкнувшись с ее полным боли и осмысленности взглядом, решила забрать на доживание. Сегодня Жучку должна была свозить на осмотр волонтерка Лера. Рита мечтать о хорошем не умела, потому сегодня взглянула на старую собаку, как на ту, которой уже с вечера необходимо будет давать лекарства, что ей непременно пропишут. Вряд ли дешевые лекарства.

Дальше — кошачьи вольеры, один за другим, миски, вода, быстрый взгляд на каждого: все ли едят, все ли двигаются, у всех ли глаза ясные. Это она делала уже не думая, спинным мозгом, как опытная медсестра меряет температуру взглядом.

Станция четвертая: Джоконда. Слепая сиамская кошка сидела на своем пеньке, повернув морду точно в сторону приближающихся шагов, и излучала осуждение. Пенек был перенесен в вольер Джоконды: она не позволяла никому занимать свой пост, а осуждение невидящего взгляда было точно направленным, как прожектор.

— Знаю, — сказала Рита, наполняя миску. — Опаздываю на две минуты. Вычти из моей зарплаты. А, погоди, у меня же… — Она прикинула бюджет месяца, — в общем, вычитать уже не из чего, придется простить.

Джоконда ела аккуратно и мало. Рита присела рядом на корточки, посмотрела. Кошка снова оставляла полмиски — третий день. Надо бы показать Сергею Палычу. Прием — тысяча двести, анализы — еще две с половиной… Девушка мысленно подвигала цифры месяца туда-сюда, цифры двигались плохо, они вообще в последнее время склеились в один сплошной минус.

— Ладно, — сказала она Джоконде. — В пятницу поедем. Продам что-нибудь. Почку. Шучу. Наверное, шучу.

На самом деле в этот момент в голове Риты в очередной раз мелькнула мысль, что она может справиться и без второго монитора. Почка пока что была в безопасности.

Станция седьмая, требующая особого внимания: Терминатор. Трехлапый черно-белый кот встретил ее из глубины вольера низким утробным "мр-р-р", которое у него означало все сразу: привет, где еда, не подходи, подойди, я тебя презираю, останься.

Полгода назад он бросался на сетку. Три месяца назад перестал шипеть. Две недели назад случилось невероятное: он взял корм у нее из руки, коснувшись усами пальцев, и Рита потом полчаса сидела за вольером и улыбалась, как дура.

Сегодня она поставила миску и не стала отходить. Просто присела рядом и стала смотреть в сторону. Вежливо, по-кошачьи, а Терминатор ел в метре от нее, и это был их маленький, никому не видимый прогресс, который не измерялся ни в деньгах, ни в сборах, ни в чем измеримом вообще. Но приносил столько тепла, сколько не принесет ни одна охапка дров.

— Ты имей в виду, — сказала она ему тихо, — я никуда не тороплюсь. У меня времени вагон. Ну, до девяти. В девять планерка. Но в остальном — вагон.

Терминатор мрыкнул с набитым ртом. Возможно, это было "понял". Возможно, "отстань". За полгода Рита поняла, что у Терминатора эти понятия синонимичны.

Роса на проволоке от вольеров вспыхнула и засверкала на солнце. Стало слышно, как просыпается поселок: где-то тарахтел первый мотоблок, у бабы Зины хлопнула дверь. Вдалеке, за трассой, прошуршала первая электричputка… то есть электричка. Рита поймала себя на том, что думает уже наполовину рабочими словами, в голове сам собой загружался код, задача про авторизацию, вчерашняя ошибка в тестах.

— Так, — сказала она себе. — Еще лотки, следом выгул песелей. А потом ты человек с ноутбуком. Все по очереди.

Уборка лотков была медитацией — так Рита себе говорила, потому что если не называть это медитацией, то пришлось бы называть это уборкой десятков лотков, а с такой формулировкой жить тяжелее. Совок шуршал, наполнитель сыпался со звуком морского прибоя (если очень хотеть услышать прибой, а она хотела), пахло… ну, скажем так: к семи утра нос Риты традиционно брал выходной и возвращался к обеду. Зато после чистки лотков запах становился обычным, пахло дешевым, но надежным наполнителем "Мягкие лапки", аллергии на который еще ни у одной кошки не проявлялось.

На финальном лотке в кармане завибрировало.

"Мама." Рита посмотрела на экран, потом на совок в руке. Взяла трубку плечом.

— Привет, мам.

— Риточка! Ты не спишь? Ой, ну конечно не спишь, ты же с этими всеми своими там… Я чего звоню-то. Ты в субботу приедешь? У папы юбилей отдела, но это в пятницу, а в субботу мы хотели просто пообедать, по-семейному, и я подумала…

— Мам, в субботу у меня день открытых дверей. Волонтеры приедут, люди за котятами, а может, и даже за взрослыми котами или кошками…