— Я подумаю, — сказала женщина, после недолгого поглаживания черепаховой красавицы. Рита с достоинством приняла поражение, они всегда говорили "я подумаю", и в половине случаев это означало "нет", а во второй половине — тоже "нет", но с чувством вины.

К десяти вечера обход и выгул собак были позади. Рита сидела на кухне под желтым абажуром, и смотрела фотоотчет, присланный новой хозяйкой одного из выпускников "Лапок и хвостов" — белоснежного пса Вениамина. На одной из фотографий Веня лежал пузом кверху, радостно улыбаясь (и да, Рита могла рассмотреть радостную улыбку собаки), а рядом сидела пятилетняя девочка, восторженно почесывающая это самое пузо. Вот бы вечность смотреть только на такие вещи, как этот доклад о счастливой судьбе некогда преданного хозяевами пса.

Но перед Ритой лежала тетрадь. И тетрадь требовала внимания. Обычная тетрадь в клетку, сорок восемь листов. На обложке было написано "Бухгалтерия", и это было самое смешное слово в доме.

Она выписывала столбиком: корм — столько-то. Наполнитель — столько-то. Анализы и лекарства Жучке — столько-то. Лекарства кошкам, проходящим лечение — столько-то. Ветклиника для Джоконды завтра — примерно столько-то. "Плановая дегельминтизация, которую необходимо провести через неделю, для всех обитателей приюта, кроме разве что недавно поступивших, обработанных вне очереди — сумма, на которую страшно смотреть.

Платеж по кредиту — через три дня. Внизу подводилась черта, и под чертой получалось число, при виде которого хотелось закрыть тетрадь и сделать вид, что математика — это просто гипотеза.

За окном стрекотали кузнечики. В вольерах было тихо — только изредка кто-то вздыхал, ворочался, брякала миска. Пахло остывшим двором, флоксами и супом бабы Зины, две тарелки которого честно составили сегодня Ритин обед и ужин.

Рита посмотрела на число под чертой. Потом на телефон. Потом снова на число.

Пенсионные накопления по индивидуальному плану в банке она сняла еще в прошлом году — все деньги, какие успели накопиться с восемнадцати лет, с того момента, как она открыла счет для негосударственного пенсионного обеспечения. Открыла, потому что тогда думала о своей дальнейшей судьбе, закрыла, потому что теперь думает о своих подопечных. Менеджер в банке долго объяснял ей, что это неразумно, что это ее будущее, и Рита кивала и думала о том, что будущее — понятие растяжимое, а корм заканчивается во вторник. Один кредит ушел на строительство дополнительных зимних вольеров. Еще один — на операции для трех собак, сбитых на трассе за одну страшную весеннюю неделю. Собак уже разобрали, а долг остался с ней.

— А может, ну его, — сказала Рита вслух. Тихо, пробуя слова на вкус, как пробуют подозрительное молоко. — Вот честно. Раздать в хорошие руки. Не сразу, постепенно, за год можно всех… Устроиться нормально. Спать до восьми. Съездить на море. Я не была на море шесть лет. Купить сапоги. Не резиновые.

Слова повисли в воздухе и никуда не делись. Они приходили примерно раз в месяц, обычно вот так, вечером, над тетрадкой, — повисят, повисят и уйдут. Рита знала за ними эту особенность и почти не пугалась.

На стол мягко, без звука, прыгнула Клеопатра. Прошла по клеенке, села прямо на тетрадь — точно на число под чертой, закрыв его собой целиком, — и посмотрела на Риту.

— Это не решение проблемы, — сказала ей Рита. — Это подавление симптома.

Клеопатра смотрела. Глаза у нее в свете абажура были глубокого янтарного цвета, и где-то на самом их дне, если долго смотреть, что-то поблескивало — теплое, старое, спокойное. Как огонек лампадки в очень большом и очень древнем храме.

"Раньше справлялась, и сейчас справишься. Я с тобой." прозвучало у Риты в голове.

— Ну что ты смотришь, — сказала Рита уже тише. — Думаешь, я вас раздам? Тебя-то уж точно никому не отдам, не надейся. Ты неликвид. Характер скандальный, ешь только дорогое, постоянный уход с твоей болячкой желудка, тапки воруешь.

Кошка медленно, снисходительно моргнула. Потом встала, потопталась и улеглась на тетради окончательно — обстоятельно, надолго, накрыв собой всю бухгалтерию, все столбики, всю черту и все, что под чертой.

И как-то сразу стало понятно, что финансовый анализ на сегодня закончен.

Рита допила остывший чай. Погасила свет на кухне, поднялась на мансарду и постояла у окна. Над вольерами, над крышами Ромашкова, над забором Алевтины Генриховны висело августовское небо — глубокое, в звездной крошке, с прочерком спутника поперек. Где-то там, говорят, были другие миры. Рите хватало забот и в этом.

— Пойдем спать, ваше величество. Завтра новое утро.

Клеопатра продефилировала в сторону спальни первой, хвост трубой, походка государственная. В дверях обернулась, подождала, пока Рита войдет. Она всегда пропускала своего человека вперед, провожала взглядом. И каждый вечер будто проверяла, все ли на месте, все ли дома, можно ли гасить свет над этим маленьким миром на одну человеческую и тридцать пять хвостатых душ.

Рита легла. Кошка тепло устроилась в ногах. Весомая и надежная, как якорь. Якорь, который, словно маяк, когда-то дал сигнал Рите, где ей стоит пришвартовать корабль своей жизни.

Засыпая, сквозь первую мягкую волну сна, Рита подумала, что если бы кошки умели говорить, то Клеопатра точно говорила бы с интонациями завуча. Или королевы. Скорее все-таки второе. И как хорошо, что кошки говорить не умеют, ведь эта дамочка знала про Риту все и могла бы проболтаться в случае недовольства.

Мысль показалась смешной, и Рита уснула, не догадываясь, насколько ее полусонные мысли близки к реальности.

До того дня, который все изменит, оставалось совсем ничего.

Сегодня Рита проснулась сама, на две минуты раньше намерений будильника дикого окраса. Это было настолько беспрецедентно, что кошка, уже занявшая исходную позицию, замерла с занесенной лапой. В янтарных глазах плескалось выражение глубокого профессионального оскорбления.

Рита повела носом. Воздух пах радостным предчувствием. Пятница. День, когда солнце ярче, несмотря на то, что небо затянуто легкой дымкой. Прошло меньше минуты бодрствования, а девушка уже была сама не своя от волнительного возбуждения.

— Ну прости, — Рита зевнула, медленно, с наслаждением, потянулась. — Предвкушение — это будильник по навязчивее тебя.

Предвкушение относилось даже не к сегодняшнему дню, а к долгожданному и особенному завтра. Завтра будет день открытых дверей, тот самый, назначенный месяц назад, ради которого Рита крутилась, как наполнитель в совке, клепая посты в соцсети, снимая короткие ролики о подопечных, организовывая чат для завтрашних гостей.

Завтра приедут люди, и, возможно, если очень повезет, уедут уже с кем-то из жителей вольеров Риты. Кто-то из тридцати пяти хвостов может уехать домой. Насовсем.

В этих мыслях было столько радостного и светлого, что даже мутный рассвет за окном казался праздничным. Начало августа стояло теплое и щедрое, на участках уже вовсю пахло яблоками, у бабы Зины осыпался белый налив, и весь угол ее участка гудел от ос. У Риты тоже было несколько плодоносящих красавиц яблонь, и одна вишня. Радость от того, что постоянное гречневое питание будет разбавлено фруктами, прибавлялась к общему возбуждению.

Девушка встала, еще раз потянулась, подошла к окну. Клеопатра последовала за ней и прыгнула на подоконник, села изящной статуэткой, словно сфинкс на постаменте, и уставилась прямо в Ритину душу. Шерсть ее в утреннем свете казалась раскаленной медью.

— Мр-р-рау, — произнесла кошка. Требовательно. Глубоко.

"Рыбов", — прозвучало в голове. Веско. Во множественном числе.

— Чего? — Рита обернулась. Клеопатра сидела на подоконнике, а первый луч, только-только переваливший через забор, уже устраивался вокруг нее, как подобает.

"Рыбов. Принеси. Пятница — рыбный день. Это все знают".