Будильник у Риты был дикого окраса, весил три с половиной килограмма и не имел кнопки "отложить".

В пять сорок семь утра на грудь приземлился кто-то весомый и царственный. Приземлился не прыжком, как прыгают простые коты, а опустился, как опускается на трон особа, у которой все утро расписано. С точностью, которой позавидовала бы авиация.

И уставился в лицо.

Рита знала это, не открывая глаз. Она чувствовала взгляд. Взгляд имел вес, температуру и требования.

— Нет, — сказала Рита в подушку.

Будильник переступил лапами. Как всегда прицельно. По печени.

— Клео. Еще тринадцать минут. Официальный будильник в шесть.

Клеопатра — неоспоримо полновластная хозяйка дома, участка и Ритиной жизни — наклонилась к самому ее уху и издала звук. Не "мяу". Мяукать было ниже ее достоинства. Это было короткое, глубокое "мрп" — звук, который в переводе с кошачьего означал примерно: "Я услышала твою позицию. Она отклонена".

Клеопатра наклонилась ниже. Теперь Рита чувствовала на лице вибрисы — щекотное, неотвратимое прикосновение стихийного бедствия, которое пока сдерживается.

— Не смей.

Шершавый язык прошелся по ее носу. Один раз. С достоинством.

Рита задержала дыхание в надежде, что ее все-таки оставят в покое.

Но тут с тумбочки упала расческа.

Девушка открыла один глаз. За окном едва серело — рассвет только пробовал небо на краешке, свет в комнате был мутный, водянистый, как разбавленное молоко. В этом свете отчетливо виднелся силуэт, который сидел на тумбочке и, не отрывая взгляда от Риты, медленно, сантиметр за сантиметром, подталкивал лапой к краю телефон.

— Прекрати.

Лапа замерла над телефоном — вежливая пауза, предоставляющая последний шанс дипломатии.

— Все, все, встаю! — Рита села, и одеяло сползло на пол, где немедленно было оприходовано: кошка перетекла на него и свернулась с видом "так и было задумано, это теперь мое". — Знаешь, у других людей кошки как кошки. Мяукают под дверью. Скребутся. Ждут. А ты… у тебя методы гестапо.

Клеопатра посмотрела на нее снизу вверх. Но в этом взгляде было столько достоинства, словно это она, Рита, букашка у ног царицы.

"Я не кошка как кошка, я твоя любимая доченька," — прозвучал в голове ответ.

Рита привыкла к этому голосу в голове уже давно. После того как два года назад она выходила больного котенка, не смыкая глаз неделями, между ними возникла эта связь. Иногда Рите казалось, что Клеопатра понимает ее лучше, чем люди, но следом приходило осознание, что такие мысли ей шепчет одиночество. Поэтому девушка делала скидку на свою живую фантазию и воздерживалась обсуждать с психологом голос кошки в голове.

— В моем положении будет неправильно выбирать любимцев, — наконец, покачала головой девушка, потянулась, и зевнула, — Я всех люблю одинаково.

В ответ — недовольное молчание. Даже слегка обвиняющее, словно кошка знала, что действительно является любимицей, и обижалась, на то что это не признают вслух.

Рита нашарила ногами тапки. Левый обнаружился сразу, правый — под кроватью, куда его ночью, по всей видимости, отконвоировала Клеопатра: у кошки были сложные отношения с правым тапком, длящиеся с весны, не поддающиеся анализу. И нет, это были не новые тапки: в доме Риты мало что могло похвастаться новизной. Правый тапок обратил на себя внимание кошки спустя почти полтора года нахождения в одном пространстве.

Девушка заправила кровать, скрипнула дверью спальни, ступила ногой на лестницу, ведущую вниз с мансарды. И дом немедленно узнал об этом. Дом все узнавал молниеносно. Снизу, из кухни, донеслось вопросительное "мяу": это Компот, живший в доме на правах выздоравливающего после кастрации, услышал скрип ступени. Через секунду с улицы отозвался одиночный "гав" Батона — деликатный, пробный, как стук в дверь.

Еще через три секунды двор взорвался.

Лаем и мяуканьем жители ее дома и двора сообщали миру, что утро наступило, завтрак существует, а справедливость требует немедленно объединить эти два факта.

— Как будто вас тут год не кормили. — пробубнила девушка— Вчера! Вчера вечером кормили! Есть свидетели! Ждите!

Она натянула поверх пижамы худи с надписью "Не могу. У меня кот". Худи было старое, застиранное, и надпись давно не соответствовала действительности. Котов чуть побольше. Плюс Клеопатра, которая котом себя не считала и, кажется, была в этом по-своему права.

На кухне пахло вчерашней гречкой — запах, который Рита уже не чувствовала, как не чувствуют запах собственного дом.

Первым делом, заходя на кухню, девушка всегда ставила турку. Этот ритуал был священным и предшествовал всему, включая умывание и открывание глаз до конца. Газ вспыхнул с мягким "фух", по кухне пополз запах кофе. Дешевого, с пометкой "Красная цена", но в шестом часу утра любой кофе пахнет спасением.

Турка грелась, а Рита встала у окна и смотрела на свое хозяйство.

В сизом рассветном свете двор был тихий, таинственный, немного волшебный. Семь вольеров рядами, как маленький спящий квартал, веревка с одеялами, покрытыми кошачьей шерстью, словно валенки. Силуэт малинового Пежо у забора, в темноте он даже казался приличной машиной, ржавчину в форме Австралии рассвет милосердно скрывал. Над дальним вольером обычно поднимался парок. Там, в утепленной будке, всегда спал Батон и, будка почти круглую ночь подрагивала, он часто догонял во сне кого-то восхитительного. Сегодня парка не было. Риту бы это испугало, но она знала, что сейчас пес бодрствовал, ждал завтрака. Батон словно почувствовал, что хозяйка о нем думает, и возбужденно завилял хвостом.

Тридцать один кот. Четыре собаки. Один ипотечный, то есть теперь уже только кредитный человек.

— "Лапки и хвосты", — сказала Рита стеклу. — Не совсем официально — но все же приют для кошек и нескольких собак. Неофициально — черная дыра для моих денег и сна.

Стекло не возражало. Стекло за два года привыкло.

Телефон на столе завибрировал — по-казенному, коротко и дважды. Так вибрировали только два типа сообщений. Банк и мама. Рита посмотрела на экран.

Банк. "Напоминаем: платеж по кредитному договору №… через 3 дня. Сумма:…"

Она перевернула телефон экраном вниз. Потом подумала и накрыла его прихваткой. Так было спокойнее — как будто прихватка обладала экранирующими свойствами. Рита и так прекрасно знала сроки и суммы, но казалось, что если не смотреть на смс, то не считается.

Девушка бросила взгляд на банку с сахаром. Банка ответила гулкой пустотой. Сахар кончился в воскресенье, а сегодня был четверг. Причиной тому, что банка все еще пустовала, была простая арифметика: до магазина семь километров, бензин сто двадцать рублей туда-обратно, а платеж по кредиту через три дня. И лучше не думать о том, что и сахар в магазине не бесплатный.

— Горький кофе полезнее, — сообщила Рита банке. — Все нутрициологи так говорят. Наверное. Я не проверяла, мне страшно.

Кофе поднялся шапкой и попытался сбежать. Рита поймала турку в последний момент — рефлекс, отточенный месяцами.

Тем временем Клеопатра запрыгнула на подоконник и уселась в первом луче солнца — луч как раз перевалил через забор и лег на подоконник ровно туда, где сидела кошка. Не наоборот. Рита давно заметила: Клеопатра никогда не искала солнце. Солнце как-то само устраивалось так, чтобы ей было удобно греться под его лучами. Раздалось требовательное, глубокое, оперное.

— М-р-р-р-а-у!

— Да, ваше величество. Завтрак будет подан незамедлительно. Знаешь, что я думаю, — сказала Рита, насыпая кошке корм (не тот самый, по желтому ценнику, но с хорошим составом, который она читала внимательнее, чем кредитные договоры, а дорогой Gastrointestinal, пачка с которым была точно самым шикарным предметом на кухне), — я думаю, у фрилансеров утро — это когда спят до одиннадцати. Или хотя бы девяти. Потом блинчики. Потом сериал. Я читала об этом. В интернете.