— Очуметь! Я как Вайолет Сорренгейл, только мой парень дракон!

Она даже не успела испугаться своих слов, как в ее голове раздался его тихий, удивленный, но бесконечно теплый голос:

“Твой парень?”

Рита замерла на секунду, осознавая, что сказала это вслух, и что Кэссиан, оказывается, может общаться с ней ментально, когда принимает облик дракона. Следом пришло понимание, что “Готова?” он тоже спросил не вслух.

Смущение горячей волной ударило ей в щеки, но она тут же отбросила его. Она прижалась к его теплой шее и мысленно, изо всех сил проецируя свои чувства, ответила ему:

«Да! Мой парень! Мой дракон! Мой Кэссиан!»

В ответ на ее слова по чешуйкам, к которым она прижималась, пробежала мощная волна тепла. Это было не просто физическое ощущение — это была чистая эмоция, переданная через их магическую связь. Рита почувствовала, как все тело дракона напряглось от радости, как его чешуя завибрировала, издавая тихий, довольный звук, похожий на мурлыканье гигантского кота. Она ощутила его счастье — безграничное, ослепительное, искреннее. Это чувство было таким сильным, что у Риты перехватило дыхание, и слезы радости, смешиваясь с ветром, покатились по ее щекам.

Кэссиан сделал широкий вираж, и Рита увидела, как лунная дорожка легла на темную гладь озера, словно серебряный мост. Они парили над спящим миром, два одиночества, нашедших друг друга вопреки всему. И Рита знала: что бы ни случилось, что бы не стояло на их пути, у нее есть он. Ее дракон, судьба, опора.

Послесловие (или же то, что читатель пока не должен был узнать).

Пока пара летала в небе, счастливая от того что наконец-то признала, что они пара, по СНТ Ромашково двигалась темная фигура, отбрасывающая подозрительно огромную и густую тень, которая стелилась по земле, словно живое черное масло, поглощая лунный свет. И каждое существо, что имеет чувствительный диапазон больше чем человек поскуливало и пряталось.

Мощные лапы уверенно и лениво ступали по асфальтной крошке на заселенной части, Баба Зина строго-настрого запретила рассыпать этот мусор на их стороне СНТ, ворча, что это «непорядок и вред для огорода», но теперь темная фигура безразлично оставляла на ней глубокие, четкие отпечатки когтей..

Мышечное тело напряглось, и в несколько плавных, почти бесшумных прыжка пересекло трассу, которая отделяла три последних дома от остальной части СНТ. Приземление было мягким, но земля под лапами слегка дрогнула. И дальше шаг снова стал спокойным, ленивым, пропитанным древним, неспешным величием.

Вскоре он взглянул направо и увидел в окно, как назад пятится испуганный серый кот, и наверняка сейчас уже искал угол, в котором бы спрятаться.

Перевел взгляд налево и наткнулся на статную кошку абиссинской породы, сидящую на опорном столбе и окутанную легким, золотым дымом. Темная фигура оскалилась, обнажив белые, острые как бритва клыки. За спиной абиссинки был слышен скулеж собак, которые явно поклонились ему — прижали уши, опустили хвост и голову и начали пятиться, освобождая как можно больше пространства ему.

Он знал это точно, каждая псина преклонялась. Не могло быть иначе. Но на один миг он прекратил скалиться. Ощутил прямо рядом с кошкой с той стороны забора молодого пса, который остался стоять подняв голову и злобно оголив зубы.

Тогда он посмотрел в сторону пса, прямо сквозь забор приложив к взгляду ментальный приказ подчиниться и с удовольствием отметил, как тот пес прижал хвост и начал пятиться, слабо поскуливая.

Так то лучше.

— Я слышала, что бывшие такая вещь, что всплывает постоянно, как говно в проруби, но по-моему это уже слишком — послышался надменный, но слегка напряженный голос кошки. — Здравствуй, Анубис. Неужели никто не смог меня заменить?

— О, милая Бастет, — Анубис очаровательно улыбнулся, насколько это вообще было реально для бога смерти в теле сорокакилограммового черного добермана с купированными ушами. Его глаза были глубокими, черными провалами, в которых, казалось, не было дна. — Ты все еще помнишь о том недоразумении, что происходило между нами? Я думал, ты давно переросла эти обиды.

— Чего тебе нужно, чертенок? — Клеопатра нервно дернула кончиком хвоста, и золотой дым вокруг нее сгустился, становясь плотнее, словно щит.

— То, что ты создала.

В ответ прозвучала лишь напряженная тишина, нарушаемая лишь далеким стрекотом кузнечиков, которые вскоре тоже замолчали, почуяв неладное. Бог смерти продолжил, его голос звучал как шелест сухих листьев по могильным плитам:

— Насколько я знаю, ты создала самый мощный за всю историю наших жизней сосуд. Ты вложила в человека не только положенный дар, но и всю свою силу, лишив себя возможности менять свою внешность. Заперла себя в теле… рыжей кошки. — Он пренебрежительно фыркнул. — Тебе не идет. Это вульгарно.

— Это дикий окрас, — парировала Клеопатра, не меняя позы, но ее когти чуть глубже впились в дерево столба. — Но я и не ожидала от тебя глубоких знаний моды, ты ведь ни разу не сменил свой костюмчик с девятнадцатого века, как только вывели эту породу. Но скажу честно: шакал тебе подходил лучше. По темпераменту. В тебе всегда было что-то от падальщика.

— Спасибо за мнение. Ну и где она? Я ее не чувствую.

— Заведи себе своего человека, и исчезни уже с глаз моих, — отрезала Клеопатра. — Убирайся в свою яму, Анубис. Тебе здесь не место.

— Шутишь? Завести себе такого человека, пожертвовав своей магией? Нет, спасибо, я воспользуюсь твоим. У меня для нее есть прекрасное, выгодное предложение, то, что она очень захочет получить. Будет сделка. Услуга за услугу так сказать.

— То, чем ты владеешь, несет в себе лишь гниль и страх. Ее не заинтересует ничего, что бы ты ей ни предложил. Она свет, Анубис. А ты — лишь тень, которая боится этого света.

Кошка развернулась, давая понять, что разговор окончен. Она собралась и прижалась к столбику, готовая к прыжку. Но услышав следующие слова замерла, и, кажется, впервые за эту жизнь, во время которой успела побыть умирающим котенком в луже, по-настоящему испугалась.

— Пожалуй, у меня все-таки есть то, что ее заинтересует, и что она пожелает заполучить любой ценой, — тихо, почти ласково произнес Анубис, а в его черных глазах мелькнул злой, торжествующий огонек, который кошка ощутила спиной. — Скажи мне, Бастет… Имя Матильда тебе знакомо?

Конец ли?