Около психологического центра пришло сообщение от Леры:

"Напоминаю. Почки. Двусторонний процесс, хронический, вялотекущий. Лечи как Терминатора: не потоком, а грей. Малая мощность, длинная экспозиция. Твое "размачивание"."

"Есть капитан!" — улетело сообщение, а Рита с волнением двинулась на важное дело. Это будет первое лечение чужого животного, кроме разве что Маркиза, но он-то почти свой.

…В кабинет Светланы Рита вошла с Клеопатрой на плече — кошка цепко держалась и обвила хвостом ее шею, как воротник, потому что, по мнению богини, на руках сидят только нелепые котята.

Светлана — невысокая, уютная, в круглых очках — всплеснула руками:

— Боже мой, какая красавица! Это же она? Знаменитая Клеопатра, начальница сеансов?

— Она в курсе, что знаменитая. В этом главная проблема.

Кабинет был точно такой, как на экране, только настоящий: мягкий свет торшера, книжные полки, запах чая с чабрецом. И на лежанке в углу — Фрида. Рыжая, длинная, с седеющей мордочкой. Такса подняла голову, застучала хвостом. В боках ее — Рита увидела сразу, без усилия — ровно тлели два красных очага. Точно там, где на Лерином листке были нарисованы почки.

Они сели. Светлана разлила чай, и на несколько минут все было почти как обычный сеанс — только очный. Рита поймала себя на том, что вспоминает их первый разговор, год назад: темную кухню, голубоватый свет ноутбука, свое лицо в углу экрана — серое, погасшее. Это был не первый и не последний "временный тяжелый период".

"Рита, когда вы в последний раз делали что-то для себя?" — "Сегодня. Купила себе гречку. Со вкусом гречки". — "Рита". — "Ладно. Не помню".

И как Клеопатра тогда легла на клавиатуру, закрыв камеру. "Извините, кажется, сеанс окончен. Начальство против этой темы".

Год прошел. Начальство сидело теперь у нее на плече в шлейке и, судя по вибрации, что-то замышляло.

— …я, честно говоря, не верила, что вы доедете, — говорила Светлана, подливая чай. — Вы же всегда отнекивались. Что изменилось?

— Многое, — честно сказала Рита. — Можно я поглажу Фриду? Мы заочно давно знакомы.

— Конечно! Она обожает гостей…

Светлана потянулась к лежанке вместе с Ритой — хозяйка явно собиралась присутствовать при знакомстве, рассказывать, показывать, где чесать. Девушка внутренне похолодела, нужно искать выход.

— А вот Клеопатра такое не любит, — быстро сказала Рита. — Обожает играть. Она любит охотиться. Вон тот ваш шнурок ну очень заманчивый.

"Это возмутительно! Я тебе не глупый маленький котенок, заниматься такой ерундой! И что ты вообще удумала? Я запретила тебе сегодня лечить!" — прозвучал возмущенный голос в голове.

"Прошу, умоляю, Клео! Отвлеки ее! И я выполню твою просьбу, любую, что в моих силах!" — мысленно взмолилась Рита.

"Я восхищена тем, что ты хитростью привела меня сюда для отвлечения. Только поэтому — да"

Пока Светлана отвлеклась на игру со шнурком, махая им перед носом кошки, Рита приблизилась к таксе. Фрида лежала на лежанке, сонная. Девушка опустилась на колени у лежанки и положила обе ладони на теплые рыжие бока — точно туда, куда указывала Лерина схема.

"Девочка моя, — подумала она, чувствуя, как под пальцами часто и доверчиво бьется собачье сердце. — Ты столько чужих слез тут вылежала. Работник года. Дай-ка я твою тихую беду уберу, пока она не выросла".

Золото потекло — почти скрытое ладонями, но все же видимое, теплое. Не потоком — греющей волной, малая мощность, длинная экспозиция, все, как учили. Два красных очага посопротивлялись немного, но в итоге зашипели беззвучно и начали гаснуть — медленно, послойно, как остывающие угли. Фрида вздохнула всем длинным телом, вытянулась и положила морду Рите на запястье.

— Смотрите, как она вас приняла! — восхитилась Светлана, не отрываясь от игры с Клеопатрой. — Она так не со всеми!

Когда очаги погасли совсем, Рита еще с полминуты просто гладила таксу — уже безо всякого золота, просто так. Потом поднялась. Голова почти не кружилась. "Расход низкий", — отметила она про себя голосом Леры и чуть не рассмеялась.

— Вы сегодня другая, Рита, — Светлана смотрела внимательно, профессионально. — Более… целостная. Светящаяся.

— Похоже, я наконец-то стала собой. И нашла баланс.

— Это важно, — кивнула психолог. — Баланс — это основа.

На выходе Рита отписалась Лере: "Твоя схема — золото. Метод размачивания — золото. Пациентка спит, хозяйка ничего не заметила, начальница отработала игрой". Ответ пришел мгновенно, тремя сообщениями: "ДА!!!", "я же говорила!!!", "записываю в методичку. и я дома, "выздоровела"".

До машины они дошли в торжественном молчании — Клеопатра на плече излучала такое самодовольство, что его, кажется, можно было видеть без всякого волшебного зрения. Рита пристегнулась, завела двигатель и уже собиралась тронуться, когда в салоне раздалось — весомо, с расстановкой, тоном нотариуса, зачитывающего завещание.

— Итак. Ты сказала: любую просьбу, что в твоих силах.

Рита насторожилась. Такая официальность в голосе богини точно не предвещала ничего дешевого.

— Сказала. И выполню. Чего ты хочешь?

— Крылышки.

— Что?

— Крылышки. Острые. Из этой вашей красно-белой забегаловки с бородатым стариком на вывеске. — Кошка таки перебралась с плеча на пассажирское сиденье и уселась, обернув лапы хвостом, глядя на Риту в упор золотыми глазищами. — Ты их ела с отцом, когда мы жили в городе. Я помню запах на твоей одежде — вы приходили счастливые, пахли праздником и специями, и ты еще потом полвечера рассказывала мне, какой папа смешной, когда обжигается. И семгу. Малосольную. Ты ее брала дважды за два года. Оба раза резала тонюсенькими ломтиками и смаковала по кусочку с таким лицом, будто причащаешься. Я хочу это. И то, и другое. Сегодня.

Рита моргнула.

— Из всего, что могла потребовать древняя богиня — жертвенный алтарь, храм, хотя бы новый лежак, ты выбрала крылышки из фастфуда и малосольную рыбу.

А потом до нее дошло, и она развернулась к кошке всем корпусом:

— Клео. Нет. Тебе нельзя! У тебя гастрит! Тебе нельзя ничего, кроме лечебного корма, ты же сама знаешь! Острое! Соленое! Да у тебя от одного крылышка будет такое обострение, что…

Она осеклась, потому что Клеопатра смотрела на нее странно. Долго. Выразительно. С тем особенным терпением, с которым смотрят на очень любимого, но очень глупого и медленного человека.

— Что? — спросила Рита.

— Я жду, — пропела кошка, бархатно.

— Чего ждешь?

— Когда до тебя дойдет.

— Что дойдет?!

Клеопатра вздохнула — глубоко, многострадально, всеми тремя тысячами лет сразу.

— Я, конечно, надеялась, что ты догадаешься сама. Ну, или хотя бы, что твоя умная подруга-зануда со своими схемами на холодильнике осознает. Но нет. Придется озвучивать. — Абиссинка подалась вперед. — Смертная. Ты в курсе, что то, что я богиня, не отменяет того, что я в теле кошки? Обычной, смертной, как и ты, кошки. С обычным, между прочим, гастритом. Который ты — та-дам! — можешь вылечить. Касанием. Как лечишь всех подряд третий день. Собак. Котов. Чужих такс. Кота женщины, которая пишет на тебя жалобы президенту. Всех, кроме…

Она не договорила. Не понадобилось.

Рита сидела, вцепившись в руль, радовалась, что так и не тронулась, и чувствовала, как от шеи вверх ползет жаркая, постыдная волна. Три дня. Три дня она светила руками направо и налево — Джоконда, Жучка, Батон, Оладушек, Зевс, Шпрот, Пельмень, Терминатор, Хэппи, Маркиз, Пельмень, Терминатор а теперь и Фрида, — она вела с Лерой таблицу на три десятка строк, она выучила, где у кошки селезенка… И ни разу. Ни единого раза ей не пришло в голову посмотреть — вглубь, с усилием — на ту, что сидела рядом все это время. Что спала у нее в ногах. Что второй год ела корм со вкусом медицинской необходимости, пока Рита могла уплетать крылышки воспоминаний.