— Ты это кому? — Рита тоже задрала голову, но наверху никого не увидела, даже птиц.

— Да так, это я просто. Просто так.

— Хочешь сказать, Джоконде больше не нужно лекарство?

— Не нужно.

— Здорово! Оно может подойти другим больным…

— Разве ты не поняла? Больше не нужно никому никакого лекарства. Ты — лекарство.

И где-то за лесополосой, соглашаясь с кошкой, прошуршала последняя электричка.

Если у Риты и не загорелись глаза красным, как у Джоконды, то точно загорелись восторгом и радостью. Первым делом она рванула к Жучке. Дворняжка завиляла хвостом, и встретила ее у входа в вольер восторженным старушечьим томлением. Рита присела и погладила ее по седеющей голове, по спине, по бокам.

Но опять ничего не получилось. Жучка блаженствовала, но исключительно от факта поглаживания.

Рита гладила еще минуту. Потом еще. Потом выпрямилась и посмотрела на Клеопатру с накопившимся раздражением человека, у которого сегодня умер уже ставший любимым щенок, у которого заговорила кошка, засветилась рука и который очень, очень устал.

— Ты спешишь, не сосредотачиваешься. Даже если в тебе горит желание, то этот огонь надо перевести в тепло, в свет, а не оставлять истеричным пожаром.

Рита сосредоточилась на мыслях о здоровье собаки и осмотрела ее. Постепенно стали проявляться светящиеся красным места, много, много красных мест внутри. Да и почти весь скелет Жучки светился красным.

Девушка достала телефон, лихорадочно погуглила собачью анатомию и обнаружила, что у нее болит примерно все: и желудок, и кишечник, и печень и мочевой пузырь и кости, и конечно же, зубы и десны. Рита ахнула и чуть не села на пол вольера. Как эта бедная собака вообще живет с таким набором болячек?

Она набрала воздуха. Посмотрела на Жучку — на ее мутные глаза, на седую морду, на все это тлеющее внутри красное, которое собака носила в себе молча, изо дня в день, встречая каждое утро вилянием хвоста. И внутри поднялась не истерика — нет. Поднялась тоска. Теплая, тяжелая, простая: "Сколько же ты терпишь, девочка. Сколько же вы все терпите, и никогда не жалуетесь, и еще меня утешаете".

И у девушки стало получаться: свет пошел из ладоней еще до того, как Рита коснулась Жучки. Свет заполнял организм собаки постепенно, участок за участком, перекрашивал красное в прозрачное, а после этого любой свет исчезал, оставался просто обычный участок обычной собаки. Жучка не испугалась. Наоборот: она осторожно легла, устроила морду на колене Риты и тихонько, тоненько поскуливала — не от боли, девушка это чувствовала ясно, а так, как скулят от облегчения, которого не ждали.

Лечение шло долго. Пять минут, семь, десять. Когда погасла последняя красная точка, на правом бедре, Рита отняла руку. Жучка лежала с закрытыми глазами и дышала глубоко и ровно, как дышат во сне молодые собаки.

Девушка встала, пошатнулась. Двор качнулся, как палуба, в ушах зазвенело, к горлу подкатила легкая тошнота, будто она не собаку гладила, а разгрузила машину корма.

— Эй! Ты поосторожнее. Имей в виду, что тратишь на это не только волшебную, но и свою энергию. А я напомню, сегодня в твоем организме не было даже кофе. А сейчас выбрала очень больную собаку, и стерла почти все последствия старости, а не какой-то там желудок и глаза подлечила. Тебе нужен отдых.

Но Рита уже прилипла взглядом к Батону.

Она даже не поняла, когда включилось это новое зрение — оно теперь, кажется, включалось само, стоило посмотреть на животное чуть дольше и чуть теплее. Внутри большого рыжего пса виднелись мелкие красные точки в животе, тусклые следы старых переломов вдоль ребер и в передней лапе — она помнила эти переломы, она подбирала его с ними на обочине…

И голова.

В голове у Батона горело бордовое. Не красное — темнее, гуще, тяжелее. Оно не тлело, как старость Жучки, и не пульсировало, как желудок Джоконды, и не напоминало тлеющие угли. Оно просто стояло там плотным сгустком, как грозовая туча, застрявшая в черепе.

— У него что, болен мозг? Опухоль? — проигнорировала совет кошки Рита.

— Ну, у меня нет твоей силы, не могу сказать, — протянула кошка, бросила взгляд на Батона, вздохнула, добавила — если речь о нем, то это болячка не совсем физическая. Понимаешь?

— Это как?

— У тебя завтра психолог, верно?

— Верно.

— Что он лечит?

— Душу, травмы, страхи, больные мысли.

— Если бы тебя просветил тот, кто имеет такие способности, как у тебя, но в отношении людей, он увидел бы то же, что ты видишь у Батона. Это не мозг больной, это больные мысли, воспоминания, страхи.

— Ты знаешь, что с ним было? Можешь с ними говорить? — Рита обвела рукой вольеры. Весь свой двор, все тридцать душ.

— Я тебе не полиглот и не переводчик! — обиделась кошка, и тут же смягчилась — Но кое-что скажу. В основном их мысли это — "я хочу есть" "я люблю есть" "обожаю хозяйку" "почеши меня” “погладь меня", все примитивно, можно продолжать бесконечно. Но то, что происходит с ним. При виде пакетов… Я сама почти физически чувствую его боль и ужас, потому всегда убегаю, стоит ему столкнуться с этим шуршащим предметом. Его мучали этими самыми пакетами, точно знаю, что он очень настрадался. Но я не знаю, что именно с ним происходило. И, если честно, не хочу знать.

Не говоря ни слова, Рита перешла в вольер Батона, резко упала на колени. Огромный пес тут же подошел, обнюхал и начал лизать ее лицо, только спустя минуты Рита поняла, что он слизывает ее слезы.

Внутри все горело ужасом и болью, она думала о том ЧТО можно сделать с этими чертовыми пакетами такое, чтобы животное потом сходило с ума от их вида, и одновременно боялась догадаться или понять. Девушка начала гладить Батона по шерсти, смотря, как тают под светом ее рук маленькие красные последствия множественных переломов, как пропадают маленькие рубчики на бедрах в тех местах, где пришлось вынимать осколки, и не могла перестать плакать. Золотой свет тек из рук сам, она не прилагала никаких усилий. Только вот бордовая туча в его голове не двигалась. Свет обтекал ее, как вода обтекает камень.

Батон уткнулся лбом в ее голову, тяжело, доверчиво, и тихонько заскулил.

— Миленький мой, родной, любимый — всхлипывала Рита, — я боюсь даже представить то, что с тобой могло происходить, мне так жаль, так жаль что я не забрала тебя до всего этого, прости меня за это, мне так жаль, Батончик… — Рита гладила его по голове, по красивым висячим ушкам — одному из доказательств его родства с золотым ретривером, улыбалась, а в рот стекали соленые потоки, — ты должен был жить с любящими тебя людьми, должен был быть любимцем всей семьи и важным другом для какого-то очень счастливого ребенка, ты не должен был пережить то, что пережил… Все в твоей жизни должно быть по другому…

Свет лился и лился. Бордовая туча стояла. Рита гладила и шептала, шептала и гладила, вливая в пса все, что в ней было, — свет, тепло, жалость, любовь, месяцы ежедневного "доброе утро, трус ты мой любимый", — и в какой-то момент ей показалось, что край тучи дрогнул. Или не показалось. Она потянулась туда всей собой, вложила усилия всего своего естества — еще, еще немножко, ну же…

Рита открыла глаза и обнаружила себя лежащей на спине в вольере Батона. На небе уже кто-то рассыпал горсточку звезд, которые Рита видела почти каждую ночь, с момента переезда в Ромашково.

Жучка и Джоконда, вольеры которых она забыла закрыть, были рядом. Теперь уже зрячая сиамская кошка лежала на груди, мурчала, вибрируя всем телом, аккуратно сложив лапы, и смотрела ей в лицо в упор — изучающе, как врач в палате. Справа, привалившись теплым боком, пристроилась Жучка и мерно, старательно лизала Ритину руку. Рядом сидел явно озадаченный Батон, поскуливал.

Заметив, что Рита очнулась, он вскочил, завилял хвостом и начал радостно кружиться вокруг своей оси. Как щенок. Как самый настоящий беспечный щенок.

— Я говорила тебе притормозить и отдохнуть, ты вырубилась почти на час! — голос Клеопатры был ворчливым, но в нем слышалась нотка беспокойства, кошка откровенно недовольно смотрела на Джоконду, и не подумавшую вставать с нагретого места — Сегодня больше никого не лечи, это первый день. Тебе нужно научиться расходовать силу правильно и пользоваться ею без вреда себе. Только разве что вон у того котенка что-то странное с животом, даже я вижу, что он вздут. Но это быстро, и это последнее. Последнее, я сказала!